Звучит негромкая классическая музыка, но за ее пределами царит абсолютная тишина. За белой стойкой администратора никого нет.
Из боковой комнаты появляется Лейни, одетая в черные брюки, сшитые на заказ, и мягкую шелковую блузку кремового цвета. Ее длинные волосы распущены и заправлены за ухо, она просматривает небольшой журнал, яростно перелистывая страницы взад и вперед. — Извините, я не вижу в расписании записи на…
Затем она поднимает глаза и видит, что это я, и ее фраза обрывается.
— Ох.
Ее щеки заливает румянец. Розовый и чарующий. Встревоженный взгляд скользит по столу, затем возвращается ко мне.
— Ты здесь, чтобы увидеть Коллетт? Она только что ушла на ланч.
Глаза устремляется к окнам, как будто она надеется, что коллега внезапно появится.
— Если бы хотел увидеть Коллетт, я бы обязательно пришел, когда ее не было на обеде.
Мой ответ заставляет ее нахмуриться.
Очевидно, я еще не до конца остыл после разговора с отцом.
— Ты здесь для того, чтобы изучить картины? — Она взволнована, закрывает свой журнал и крепко прижимает к груди. — Со времени пятничной выставки у нас нет ничего нового, но я могла бы рассказать о других художниках, если хочешь.
Наступает долгая пауза, во время которой я просто смотрю на нее, впитывая в себя существование глаз цвета шалфея, а затем из меня вырывается ответ.
— Честно говоря, Лейни, не уверен, зачем я здесь.
В моем голосе звучит полное поражение, но это не мешает уголку ее мягкого рта приподняться.
— О боже. Если ты заблудился, уверена, что у тебя на телефоне есть приложение Google Maps. Или я могла бы нарисовать тебе простую карту Бостона? — поддразнивает она.
Я не могу сдержать широкой улыбки.
Осторожно подхожу к ней, зная о ее сердечке, как у колибри, и о склонности к бегству.
— Ты не дала мне ответить на вопрос тем вечером. Я помню тебя.
Она хмурится.
— Ну, честно говоря, это заняло у тебя некоторое время.
— Ты изменилась.
Хочу скользнуть взглядом по линиям ее тела, но не делаю этого.
— Я стала старше, — говорит она, уверенно вздергивая подбородок.
— Но по сравнению со мной все еще молода.
Она улыбается.
— Да, только теперь, кажется, не возражаю.
— А что еще изменилось?
Она отступает на шаг и обводит рукой комнату.
— О, теперь я прячусь в художественных галереях, а не в библиотеках.
— Правда, нечасто. Мне сказали, что ты бываешь здесь всего несколько дней в неделю.
Лейни прикладывает руку к груди.
— Обо мне говорят? Должна ли я чувствовать себя польщенной?
Делаю шаг к ней, пытаясь восстановить дистанцию.
— Чем ты занимаешься в остальное время? Когда тебя здесь нет?
— О, чем занимается любая женщина, если у нее нет детей? Ты не представляешь, сколько внимания женщина в моем положении уделяет своему гардеробу: покупкам, примеркам, переделкам и так далее.
Я не выгляжу впечатленным ее поддразниванием. Кажется, она настаивает на том, чтобы превратить все в шутку.
— Что еще, Лейни?
— В большинство дней я пью чай и часто бываю в Бостоне, посещая лекции или званые вечера.
— А по вечерам? Ты встречаешься с друзьями?
— Ужасно назойливо с твоей стороны предполагать, что у меня есть друзья.
— Ты слишком интересна, чтобы не увлечь кого-нибудь.
— Это комплимент, который я запомню навсегда. Спасибо.
— Лейни, — говорю я настойчиво, как будто я директор, а она провинившаяся ученица.
Она наклоняется ко мне, ее глаза светятся озорством.
— Не понимаю, почему я оказалась в центре внимания. Давай поменяемся ролями. Что ты любишь делать в свободное время, когда тебе больше не приходится мучить все женское население Сент-Джонса?
— Работаю.
Она закатывает глаза.
— А кроме работы?
— Встречаюсь с друзьями.
— Люди из Сент-Джонса? Полагаю, именно так ты узнал мой рабочий график…
Я не стал подтверждать. В этом нет смысла. Если она не собирается быть правдивой в своих ответах, почему я должен?
Она фыркает и отступает назад, протягивая руку и приглашая меня пройти в галерею.
— Ну, раз уж ты здесь… почему бы нам не посмотреть картины? Я покажу тебе свои любимые и скажу, какие стоит купить. Ты будешь хорошим мальчиком и сделаешь, как я говорю.
У меня возникает внезапное желание поцеловать ее красивые губы, склонить чашу весов и напомнить о ее прошлых увлечениях мной. Это девушка хранила мою фотографию под подушкой, хрупкая девочка, которая выросла.
Она машет рукой, приглашая пройти.
— В этой комнате находится работа Дэвида Хокни, которую нам пришлось отвоевывать у консигнанта. Он был давним клиентом Ларри Гагосяна, но в конце концов мы его переманили. Ты бы удивился, узнав, какое влияние оказывают крупные галереи.
— Хокни — это прекрасно. У вас есть работы Жан-Мишеля Баския?
Она останавливается и поворачивается ко мне.
— Повтори еще раз.
— Что?
— Его имя. Все коверкают его произношение, но у вас, французов, оно само сходит с языка.
— Жан-Мишель Баския, — вкрадчиво произнося, повторяю я, не скрывая акцент.
Она закатывает глаза, как будто вот-вот кончит, затем изображает поцелуй и продолжает водить меня по залу.
— У нас нет Баския. В наши дни они редко переходят из рук в руки.
— Сообщишь мне, если узнаешь, что они появились в продаже?