— Конечно. А теперь подойди и посмотри.
Она проводит меня в боковую комнату с двойными дверями, перед которыми требуется просканировать маленький брелок, прежде чем они откроются. Комната просторная, но пустая. Здесь четыре белые стены и четыре картины, каждая из которых расположена отдельно, чтобы не возникало путаницы в их значимости.
Лейни — эксперт в своей области. Нет ни одного факта об этих четырех работах, который бы она не знала наизусть: цена, происхождение, сопоставимые работы и подробности творческого процесса художника. Я пришел сегодня не для того, чтобы покупать картины или даже изучать их, но не могу прервать ее. Мне слишком интересно то, что она хочет сказать.
Наконец мы останавливаемся перед картиной Хокни, которую она хотела показать мне. Это пейзаж, выполненный в ярких, насыщенных тонах, под названием «Холм Гарроуби». Композиция напоминает работы Ван Гога и Матисса, и она говорит, что другая версия этой же картины принадлежит Бостонскому музею изобразительных искусств.
— Хотя мне больше нравится эта.
Лейни нетерпеливо наблюдает, как я рассматриваю картину, слегка подавшись вперед на цыпочках, чтобы быть ближе. Очевидно, она хочет, чтобы картина мне понравилась так же сильно, как и ей, и я понимаю, что мне действительно нравится картина, но в основном я просто наслаждаюсь девушкой.
— Мне нравится, — говорю я, просто кивая.
Она сдувается.
— Но ты не впечатлен.
Почти извиняюсь, такой грустной она выглядит, и девушка, должно быть, замечает раскаяние на моем суровом лице, потому что машет рукой.
— Нет-нет, все в порядке. Я бы предпочла, чтобы ты был предельно честен со мной. Так я смогу привить тебе вкус к тому, что тебе нравится. Думаю, ты одурачил меня на выставке. Вел себя так, словно тебе было все равно, какую вещь выберут дизайнеры, лишь бы она была дорогой. Вполне мужской поступок — покупать подобные произведения искусства. Думаю, что все женщины обмахивались веерами.
— Это было немного чересчур. Мне даже немного стыдно за это. Я увлекся, пытаясь привлечь внимание красивой девушки.
Она смеется.
— Ты шутишь! — Затем она наклоняется ко мне, надеясь услышать какую-нибудь непристойную сплетню. — Кто? Это был один из дизайнеров? Потому что я действительно думаю, что та рыжеволосая великолепна.
Я просто стою, засунув руки в карманы, и смотрю на нее, завороженный невинностью.
Ее глаза округляются от шока, когда наступает ясность. Лейни открывает рот, закрывает его, делает полшага назад, смотрит на меня, словно собираясь что-то сказать, и, наконец, уходит, направляясь к картине в другом конце комнаты. Как будто она хочет притвориться, что последних нескольких секунд никогда не было, стереть их.
Остаюсь на месте, давая ей время сориентироваться. Не знаю, зачем я это сказал. Это констатация очевидного. Да, она сногсшибательна, но не думаю, что это нужно было признавать вслух и в такой откровенно флиртующей форме. Я пришел сюда сегодня не за ней, по крайней мере, не в романтическом смысле.
Вздыхаю и начинаю пробираться к ней. В воздухе что-то меняется.
Хотя Лейни стоит спиной, она полностью осознает мое присутствие. Ее поза жесткая и напряженная.
Уже почти открываю рот, чтобы извиниться и вернуть все назад. Подхожу и начинаю это делать, но она отвлекается от картины на стене, которой была занята, и заговаривает раньше, чем я успеваю.
— Ты был зол раньше, когда только приехал, верно?
Смена темы удивляет меня.
— О? Что меня выдало?
— Резкий ответ о Коллетт был тревожным сигналом, хотя я в нем и не нуждалась. Ты вошел сюда с тем же видом, что и в Сент-Джонсе, не скрывая чувств. Вот здесь, — говорит она, нежно касаясь моего лба. — …всегда столько напряжения.
Расслабляю лицо, и она опускает руку. Ее мимолетное прикосновение остается на лице, как крошечные булавочные уколы.
— Не хочешь рассказать, почему был расстроен? Это как-то связано с работой? Или что-то другое? — Она наклоняется и шепчет: — Я умею хранить секреты, помнишь?
Ее слова звучат как заклинание, вызывая ощущение дежавю.
Перестаю притворяться, что рассматриваю картину, и поворачиваюсь к ней лицом, внезапно желая, чтобы именно она, а не кто-либо другой, узнал правду.
— Обедал с отцом. Хотя обычно наши совместные трапезы проходят сносно, сегодня все было по-другому. Он ясно дал понять, что хочет, чтобы я женился. Более того, он требует этого.
После короткой паузы из нее вырывается смешок, и она прикрывает рот рукой.
Она частично убирает ее, сохраняя на лице выражение раскаяния.
— Прости. Я не хотела смеяться. Просто… наши жизни такие разные, и все же кажется, что мы всегда ведем похожие войны. Я и сама почти замужем. Буквально на днях бабушка устроила помолвку. Скоро я стану женой.
Хмурюсь из-за ее шутливого поведения.
— Ты шутишь!
Она качает головой.
— Похоже, ты не так сильно обеспокоена перспективой, как следовало бы.
Она опускает руку, а затем изображает совершенно скромную улыбку, словно говоря: «Что я могу поделать?».
— Я просто послушная.
Как она может так добровольно отказываться от жизни? Как может позволять бабушке распоряжаться ее судьбой?