Это так забавно, что я наливаю еще порцию гоголь-моголя. Еще нет и 10 утра, а я уже пьян. Включаю рождественские песни и пою, а когда голос устает и в животе урчит, я надеваю обувь и выхожу на улицу в поисках еды, только все чертовы заведения закрыты, потому что сегодня Рождество. Бесцельно брожу кругами, пока не нахожу небольшой ресторан китайской кухни, который открыт. На вывеске написано, что еда только навынос. Я захожу, чтобы сделать заказ, пожилая женщина протягивает мне меню и деловым тоном спрашивает, что я хочу.
— Что? — спрашиваю я, с удивлением глядя на нее, и слезы внезапно застилают мне глаза.
— Чего ты хочешь? — снова спрашивает она, нетерпеливо тыча ручкой в мое меню.
— Дело в том, что… я больше не знаю. Я думал, что знаю. Действительно, черт возьми, думал, что знаю, только теперь я не так уверен, — хмурю брови от разочарования. — Вы понимаете?
Она не понимает.
Она просит меня уйти из ее ресторана.
Мне приходится довольствоваться хот-догами, которые продают в магазине «7/11» на соседней улице, — теми самыми, которые большую часть недели бесцельно крутятся на грязной ленте конвейера. Чтобы покончить причудливую праздничную трапезу, я беру наугад американское пиво из холодильника, а затем иду перекусить на обочину, стараясь как можно лучше разобраться в своих чувствах.
Это… мягко говоря, неудобно.
Подобное прозрение было бы замечательным, скажем, двадцать четыре часа назад.
Сейчас это агония.
Даже несмотря на огромное количество алкоголя, дурманящего мой мозг, я прекрасно понимаю, что это не просто желание получить то, что не могу. Это даже не тяжелый случай праздничной хандры.
Даже если бы я не был абсолютно уверен, мой водитель не преминул бы напомнить, что мои эпизоды с преследованием в галерее Morgan Fine Art, происходящие два раза в неделю, могут доказать, что под всем этим я испытываю очень реальные, очень очевидные чувства к Лейни Дэвенпорт. Конечно, испытываю. Всегда испытывал. Она задела меня за живое, даже когда мы были моложе. Для этого есть французское выражение: la douleur exquise — изысканная боль от любви к кому-то недостижимому.
Я отталкивал Лейни снова и снова, из-за какой-то самодовольной потребности в независимости, только для того, чтобы получить именно то, что хотел, и в итоге впасть от этого в отчаяние.
Пока я хандрю в пижамных штанах и халате, начинает идти снег, что кажется вполне уместным. Я смотрю на свой недоеденный хот-дог, покрытый коркой льда. Черт.
Телефон начинает звонить, и я достаю его из кармана. Когда отвечаю, Александр сообщает, что уже десять минут стучит в мою входную дверь.
Даже не пытаюсь придать интонации своему тону.
— Меня нет дома. Я на соседней улице.
— Где?
— На обочине.
— Ты где?
Он думает, что связь плохая.
— Я ем хот-дог.
— Господи Иисусе.
Не прошло и пяти минут, как его водитель заезжает на парковку прямо передо мной, и младший брат, которого я в прошлом бесчисленное количество раз вытаскивал из клубов, отчитывал и приводил в чувство, нависает надо мной в костюме от «Армани» и шерстяном пальто верблюжьего цвета.
— На тебе домашние тапочки.
Я опускаю взгляд.
— Почему ты здесь сидишь?
— Я напуган до смерти.
— Из-за чего? Изжоги? Потому что если ты доешь этот хот-дог, то потом пожалеешь об этом. Поверь мне.
Вдохновение нахлынуло внезапно.
— У тебя есть номер телефона Лейни?
Он улыбается и качает головой.
— Давай пока воздержимся от важных телефонных звонков. Ты не в лучшем состоянии, брат.
Отлично.
— Почему ты был у меня дома? — спрашиваю я.
— А где еще мне быть на Рождество?
— Однажды на Рождество я застал тебя в постели с тремя женщинами.
Он улыбается, ничуть не смущаясь.
— Что я могу сказать? Некоторые годы лучше, чем другие.
Я закатываю глаза и поднимаю руку, чтобы он помог мне подняться с заснеженной земли.
— Ты уже разговаривал с отцом сегодня?
— Он летит обратно в Париж и, без сомнения, вычеркнет нас из завещания.
Я пожимаю плечами.
— Оно того стоило.
Он ведет меня к ожидающей машине и следит, чтобы я сел на заднее сиденье, не ударившись головой.
— Я шучу. Он никогда бы не вычеркнул тебя из завещания. Для него ты — второе пришествие Христа. Он так сильно давит только потому, что видит в тебе столько от себя. Это жутко, правда. Чем старше ты становишься, тем больше походишь на него. — Александр содрогается. — Мне невыносима мысль, что его может быть двое.
— Я не так уж на него похож.
Брат разражается смехом, как будто я сказал самую нелепую вещь, которую он когда-либо слышал.
— Ты должен увидеть себя моими глазами.
Я смотрю в окно, как водитель объезжает квартал и совершает короткую поездку обратно к моему дому.
— Что бы ты сделал на моем месте? — Спрашиваю я, оглядываясь на него.
Он смотрит на меня с искренним выражением лица. В его взгляде нет ни тени веселья, когда он просто заявляет:
— Я бы с радостью женился на Лейни.
Я хмурюсь.
— Из-за настойчивости отца?
— Потому что Лейни — гребаная находка, и я был бы счастлив, если бы она была в моей постели каждую ночь.