Хотелось обернуться и оглядеть толпу, найти глазами Бена и Мариссу, но я сжала ткань платья в кулачках и ускорила шаг. Проклятье, меня же трясло от ревности! Сама уговорила его окрутить Мариссу и выведать как можно больше — так было нужно для нашего общего дела. Ревность — поганый червь, пожирающий сердце изнутри, и в большинстве случаев она не поддается логике. Особенно когда осознанно отправляешь объект своего вожделения в объятия другой женщины. С моей подачи Бен в эту самую минуту где-то обжимался с Мариссой, хотя восторга моя гениальная идея у него не вызывала. Я поняла это по тяжелому ледяному взгляду, которым он одарил меня, когда мы расставались перед балом. Так что наберись терпения, Эшли, и не рисуй в воображении страшные картины гипотетической измены! Бен пошел на это ради тебя и расследования, так что еще стоило проявить благодарность к его героическому поступку. Но от чего же тогда ком в горле и глаза щиплет?
Меня несло потоком к приемному залу, музыка гремела, разносясь тонкими отголосками эха по коридорам башни и переходам, где им вторили витражи. Звон, восторженный шепот, доносящийся отовсюду, запах мишуры и шампанского — народ шел на него, слетался, как пчелы на нектар. Голова шла кругом, звуки затухали и сливались в монотонный грохот, перебиваемый чьим-то смехом и звоном бокалов. Шорох платьев и шарканье ног по натертому до блеска паркету, обзор загородили высокие прически и широкие спины — мое безвольное тело внесло в двери, и бал обрушился волной музыки и брызгами конфетти. Я будто очутилась в чужом сне. Огромное помпезное помещение радовало глаз золотом и благородной белизной. Оно вращалось, как сумасшедшее, стены и люди слились в пестрые ленты, закручивающиеся вокруг меня. К горлу подкатил кисло-сладкий ком, и я прикрыла лицо руками. Показалось, что падаю назад, но чьи-то руки подхватили меня за талию и поставили на ноги. Распахнув глаза, я изумленно ахнула — меня кружил в танце совершенно счастливый Ровер.
На его губах играла улыбка. Он смотрел на меня сияющими глазами и вел в танце, придерживая за талию. Белый костюм-тройка с золотыми пуговицами отливал глянцем. Отложной воротник белой рубашки украшал невесомый шелковый золотистый платок, перехваченный старинной брошью с благородным блеском черного агата. Ровер был выше меня, из-за чего приходилось слегка запрокидывать голову, чтобы видеть все его лицо сразу. Нежная на ощупь и скользкая ткань пиджака — моя ладонь лежала на его плече. Костюм без лишних деталей, явно сшитый по меркам, идеально подчеркивал стройную мужскую фигуру. В образе Ровера не было ничего лишнего. Русые волосы развивались от быстрых и плавных движений и снова падали на лицо — притягательное, с правильными чертами и россыпью светлых веснушек на носу. Я смотрела на него и испытывала нежность, а он с теплом смотрел на меня. Никаких мыслей, только пульсирующие в сердце чувства, от которых хотелось улыбаться. Глядя в его васильковые глаза, я понимала, что значит любить до слез, и не замечала никого вокруг. Танец, неторопливый и изящный незаметно менялся, и вскоре музыка стала громче, а ритм быстрее и настойчивее. Лицо Ровера изменилось — оно похолодело, разгладилось, и только морщинки на лбу говорили о том, что он напряжен. В глазах появился металлический блеск, губы сжались в линию, и я переняла его настроение. В зале стихли краски, померк свет, одна за другой гасли лампы, а Ровер сменил белоснежный костюм на иссиня-черный. Склонив голову, он чуть сильнее сжимал мою руку и тверже держал за талию, холодно глядя в глаза. И я не смела моргнуть. В воздухе витала магия, согревающая и мягкая, словно вода. Она приятно обволакивала, но я сбрасывала ее объятия небрежным движением плеча. На прекрасном лице Ровера пролегла тень печали. Мы кружили по залу, где почти не осталось людей, или их силуэты слились с общей картиной, став частью интерьера. Плавно и заученно двигались, будто тысячу раз танцевали вместе и именно здесь. Знали каждую щербинку в полу, за которую можно зацепиться подолом платья, каждый бюст и вазу с цветами, обтекали столики, словно ручей. Этот зал был нашей жизнью, его стены видели каждый наш день и сейчас переживали вместе с нами ссору, которая затянулась и причиняла боль обоим.
Несмотря на то, что где-то в груди трепетала любовь пойманным мотыльком, сердце пылало яростью. Жар казался холодом, свет — полумраком, цвета померкли, звуки утратили свою прелесть. Музыка шумела, словно сбитая радиоволна, и наш танец больше не был танцем. Мы топтались на месте, не в силах отвести взгляда друг от друга. Ровер чуть подался вперед, замедляясь, и только по слегка прищуренным глазам можно было понять, что он зол. Его мысли обжигали, сила жалила тонкими иглами. Между нами разверзлась пропасть, и все, что было нужно обоим — тепло моей души. Но я ничего не чувствовала.
Его лицо оказалось так близко, что кожу обдало осторожным дыханием. Прикрыв на миг веки, он качнул головой.
