Я поворачиваюсь, чтобы зайти обратно в библиотеку, но тут звонит телефон, который я все еще крепко сжимаю в руке.
Дилан наконец-то отозвался.
Но, когда я отвечаю на звонок, то слышу незнакомый голос. Женщина говорит несколько опасливым тоном.
– Это Джулс?
– Да.
Секундное молчание.
– Джулс, это Бобби.
– Кто?
– Бобби. Из приюта для бездомных.
Тут я наконец-то вспоминаю. Бобби, добрая и веселая женщина, с которой я познакомилась два дня назад.
– Как поживаешь?
– Помаленьку. Новый день, новые мысли. Все как завещала Элеонора Рузвельт. Слушай, я не против поболтать, но позвонила не за этим.
Мое сердце, едва-едва успокоившееся, снова начинает суматошно колотиться. Кровь ускоряется в жилах.
– Ты нашла Ингрид?
– Кажется, – отвечает Бобби. – К нам пришла девушка. Похожа на ту, которая на фото. Но, может, это и не она. Выглядит гораздо более потрепанной. Если честно, Джулс, она смахивает на огородное пугало.
– Она сказала, что ее зовут Ингрид?
– Да она вообще не шибко разговорчива. Я пыталась с ней поболтать. Она меня послала.
Это не похоже на Ингрид. С другой стороны, я понятия не имею, через что ей пришлось пройти.
– Какого цвета у нее волосы?
– Черного, – говорит Бобби. – Крашенные. И очень неумело. Одну прядь она пропустила.
Я сжимаю телефон еще крепче.
– Ты ее видишь?
– Ага. Сидит на койке, прижимает колени к груди, ни с кем не говорит.
– Ты можешь разглядеть, какого цвета непрокрашенная прядка?
– Секунду. – Голос Бобби отдаляется. – Да, кажется.
– И какого?
Я задерживаю дыхание, готовясь быть разочарованной. Я привыкла не ждать ничего хорошего от жизни.
– Голубого, насколько я вижу, – говорит Бобби.
Я выдыхаю.
Это Ингрид.
– Бобби, мне нужна твоя помощь.
– Я попытаюсь.
– Не дай ей уйти, пока я не приду, – говорю я. – Любой ценой. Хоть свяжи ее, если придется. Я скоро буду.
Я сбегаю вниз по ступеням библиотеки и мчусь на 42-ю улицу. Приют в десяти кварталах на север и нескольких кварталах на запад. Я бегу, игнорируя светофоры, и мне удается добраться за двадцать минут.
Бобби ждет меня снаружи. Она по-прежнему одета в кардиган и брюки защитного цвета и стоит на некотором отдалении от группы курильщиц, с которыми я говорила два дня назад.
– Не волнуйся, она все еще внутри, – говорит Бобби.
– Она с кем-нибудь говорила?
Бобби качает головой.
– Не-а. Молчит. Но выглядит напуганной.
Мы заходим внутрь – женщина за потертым стеклом видит, что я вместе с Бобби, и не задает никаких вопросов. Сегодня людей в бывшем спортзале заметно больше, чем в прошлый раз. Почти все койки заняты. На свободных лежат чьи-то чемоданы, пакеты, потертые подушки.
– Вон она, – говорит Бобби, указывая на койку в дальнем углу спортзала. На ней, прижав колени к груди, сидит Ингрид.
За прошедшие три дня изменились не только ее волосы. Она вся выглядит мрачнее, грязнее. Словно поблекшая версия себя прежней.
Ее волосы – черные, за исключением той самой предательской голубой прядки, – повисли немытыми сосульками. Она одета в те же самые джинсы и рубашку, в которых я видела ее в последний раз, но они успели запачкаться за несколько дней носки. Лицо у нее чистое, но обветренное, словно она слишком долго пробыла на улице.
Ингрид оборачивается и смотрит на меня; в ее покрасневших глазах мелькает узнавание.
– Джуджу?
Она вскакивает с койки и заключает меня в объятия.
– Что ты здесь делаешь? – говорит она, явно не собираясь меня отпускать.
– Ищу тебя.
– Ты же ушла из Бартоломью, да?
– Нет.
Она отстраняется и отходит на пару шагов, глядя на меня с явным подозрением.
– Скажи, что они тебя не завербовали. Поклянись, что ты не одна из них.
– Клянусь, – говорю я. – Я хочу тебе помочь.
– Не получится. Мне уже не помочь. – Она падает на ближайшую койку, закрывая лицо руками. Ее левая ладонь трясется. Даже когда она сжимает ее правой, грязные пальцы все равно продолжают дрожать. – Джуджу, тебе нужно оттуда убираться.
– Я так и планирую, – говорю я.
– Нет, прямо сейчас, – настаивает она. – Беги так далеко, как только сможешь. Ты не знаешь, кто они такие.
Я знаю.
Мне кажется, я знала уже довольно давно, только боялась осознать.
Но теперь все, что я узнала за последние несколько дней, встает на свои места. Как только что проявленная фотография. Жуткое изображение медленно проступает на белой бумаге.
Я знаю, кто они такие.
Возрожденная Золотая Чаша.
Ингрид настаивает, чтобы мы поговорили наедине.
– Не хочу, чтобы кто-то подслушал, – объясняет она.
Мы закрываемся в мужской раздевалке бывшей Юношеской христианской организации. Бобби стоит снаружи на страже, чтобы нас никто не побеспокоил. Ингрид и я идем вдоль пустых шкафчиков и душевых кабинок, не работающих вот уже много лет.
– Я уже три дня не мылась, – говорит Ингрид, с тоской глядя на одну из душевых. – Только обтерлась вчера утром влажными салфетками.
– Где ты была все это время?
Ингрид с размаху садится на скамейку напротив душевых.
– То тут, то там. В порту. На вокзале. Повсюду, где есть толпы. Они меня ищут, Джуджу. Я точно знаю.
– Нет, не ищут, – говорю я.
– Тебе-то откуда знать?
– Я знаю, потому что…
Я останавливаю себя.
