Однако Субхи-ханум ошибалась в одном: в Тангире не было жажды власти, не было хоть сколько-нибудь явного честолюбия. Ему не хотелось славы, поклонения, золота, ему хотелось только вина, славной сечи и плотских утех. И при всех его недостатках, при всех пороках, которым он так легко отдавался - он был куда более достоин трона, чем гневливый бестолковый Руваль и размазня Каджа. Он мог бы вернуть величие Маладжике - и в руках у него находилось орудие для этого: его ибхалы. Их всего шестьдесят три человека против десяти тысяч маладжикийцев, но подступы ко дворцу паши они займут и удержат без труда. Сулейн-паша немолод и нездоров, можно даже не дожидаться его кончины... Тагир сумеет взять власть. Но захочет ли? И если нет, то как заставить его захотеть? И самое главное - а готов ли он в самом деле взвалить на плечи такую ношу?
Обо всём этом Алем, конюшенный мальчик-раб и наложник принца, думал дни напролёт, вычищая коней, и ночи напролёт, лёжа рядом с похрапывающим Тагиром. Когда пришел приказ выступать, Алем не стал спорить. Он снарядил принцу коня, и раздал коней своим братьям, ни один их которых, выводя свою лошадь из конюшни, не глядел Алему в глаза. Осталась только быстроногая Песчаная Буря, которая. как на беду, на днях захворала. Алем щедро натёр ей бока смесью угля и мела, чтобы выглядело как пятна лишая, и к бедной лошади никто и близко не подошел, хотя она вовсю ржала и била копытом, рвалась на волю. "Тише, милая, потерпи", - шептал Алем, а когда войско во главе с Тагиром ушло и пыль, поднятая ими, осела на горизонте, он вывел Песчаную Бурю неосёдланной из конюшни и вскочил на неё, сжав коленями её горячие бока.
- Н-но, пошла!
Он впервые выехал за пределы лежбища Аваррат, и горячий ветер пустыни, швырнувший горсть песка ему в лицо, пробудил в нём волну восторга. Алем стегнул кобылу нагайкой, посылая в галоп - он хотел нагнать отряд к ночи, чтобы незаметно влиться в него во время стоянки.
Алем уже позабыл, каково это - скакать во весь опор сквозь бескрайний простор из песка и неба, и настолько отдался этому чувству, что все остальные его чувства притупились. Только этим можно объяснить, почему он не сразу услышал шорох песка под копытами ещё одного коня, приближающегося к нему сзади. И даже услышав, обернулся не сразу - а ровно за миг перед тем, как стало слишком поздно.
Далибек налетел на него, как смерч. Алем успел увидеть лишь занесённую над головой руку с ятаганом и звериный оскал, одновременной устрашающий и счастливый. Ятаган рубанул воздух у Алема над ухом, рассек плечо и вонзился в круп лошади. Песчаная Буря истошно заржала, загребла подкосившимися ногами и рухнула на песок, придавив Алема собой. Если бы она была оседлана, тут бы Алему и наступил конец - ноги застряли бы в стременах, лука седла впилась бы в живот, окончательно лишив шанса освободиться. Но сейчас между ним и свободой была лишь лошадиная шерсть, скользкая от хлынувшей крови. Алем извернулся, щурясь от песка, летящего ему в лицо из-под копыт коня Далибека, гарцевавшего рядом. Далибек спешился и бросился к Алему, чтобы довершитьначатое. Алем извернулся снова, оскалившись от напряжения, пополз, извиваясь, словно змея под палящим солнцем - и выскользнул, высвободил ногу из-под горячей туши, и следующий удар, метивший ему в голову, пришёлся в песок. Откатившись от бьющейся в агонии лошади, Алем вскочил и обнажил ятаган.
В следующий миг от скрестившихся клинков брызнули искры. Далибек был силён, и мощь его удара послала вспышку боли Алему в плечо. Но он даже не глянул на свою рану, выскользнул из-под вражеского клинка и выпрямился в полный рост. Теперь они шансы сравнялись, и Алем почувствовал, как его губы раздвигаются в медленной холодной улыбке, не отражающейся в глазах.
Они с Далибеком не раз дрались друг с другом на тренировках. Будь один из них явно сильнее другого, дело давно кончилось бы чьей-то смертью. Но они стоили один другого, или почти стоили - Далибеку давала преимущество напористость и свирепость, которая сделала его шим-ибхалом, а Алему - неспешная осмотрительность, которая позволила дожить до шестнадцати лет, будучи даже плохим ибхалом.
Теперь пришла пора выяснить, чьё преимущество сильнее.
Алему, правда, ещё досаждала рана, зато Далибек был рассержен неудавшейся внезапной атакой, и гнев не придавал остроты его глазу и точности его руке. Они бились несколько минут в полном молчании на залитом кровью песке, в пяти шагах от конвульсивно вздрагивающей лошади Алема. Потом Алем стал уставать, плечо понемногу немело, и он перебросил ятаган в левую руку, вызвав злорадную ухмылку на лице Далибека.
- Сдавайся, подстилка, - прорычал он, наступая, - сдавайся и умрёшь быстро.
