Стражники, державшие Алема, переглянулись с палачами. Но ответить никто не успел - на лобном месте появились вдруг новые люди. Их Алем узнал сразу: Шивар, Альдир и Хишам, его братья-ибхалы. Они все улыбались ему, а Хишам ещё и подмигивал, точно происходило что-то очень весёлое. И ещё с ними, впереди всех, шёл принц Тагир.
И он не улыбался.
- Руки прочь, - коротко приказал он.
Стражники попятились, натыкаясь на растерявшихся палачей. Глашатай нервным движением скрутил свиток с приговором, низко поклонился и, бормоча что-то исполненным покаяния голосом, вручил свиток Тагиру. Тагир разорвал его и бросил наземь не глядя. В его глазах, обращённых на Алема, кипела ненависть.
- Ну? - спросил он с такой яростью, что Алему захотелось соскочить с уступа самому, лишь бы не иметь с ним дела. - Доволен? Я теперь все-таки стал предателем и преступником. Из-за тебя. Посадить тебя на кол и то мало.
Он схватил Алема за раненое плечо, рванул на себя и перерезал кинжалом верёвки на его запястьях. Потом грубо толкнул вперёд.
Алем пошёл за ним, не сказав ни единого слова. Он не смог бы просто, даже если бы и придумал, что - уж больно сильно бухало сердце у него прямо в горле.
До покоев Сулейна-паши они дошли без всяких задержек. Придворные и слуги разбежались, те, кто случайно попадались им на пути, отшатывались в испуге. Стражников видно не было - видимо, их схватили и разоружили ещё в самом начале бунта. Тагир вошёл в тронный зал, где на троне так же, как три дня назад, тяжело опершись на подлокотник, сидел его отец, владыка княжества Маладжика Сулейн-паша.
Тагир преклонил колено, но лбом в пол утыкаться на сей раз не стал.
- Где Каджа? - тихо спросил Сулейн-паша.
- Заперся в своих покоях, о повелитель. Я пока не тронул его, потому что мои ибхалы сдерживают твой гарнизон внизу, и каждый человек на счету.
- Твои ибхалы, - повторил Сулейн, качая головой. - Воистину, они с самого начала были твоими ибхалами.
- Не с самого начала, владыка, - негромко сказал Алем.
Сулейн обратил на него тяжёлый взгляд. Опять покачал головой. Вздохнул.
- Жажда плоти всегда губила великих владык. Горько видеть, сын мой Тагир, что ты не стал исключением.
- Дело не в жажде плоти, отец, - звенящим голосом отозвался тот. - Твой приговор был несправедлив. Твой разум омрачило горе, и даже выслушав Алема, ты всё равно вынес приговор, не отвечавший тяжести, проступка, им содеянного.
- Вот как? А ты, может, придумал бы для него более достойное наказание?
- Да.
- И какое же? Давай, скажи, справедливейший из владык Маладжики!
Голос старого паши сорвался - стало без прикрас видно, насколько он стар и утомлён жизнью. С таким правителем Маладжику не мог ждать новый рассвет.
Тагир довольно долго молчал. Потом сказал, тяжело роняя каждое слово:
- Он повинен в гибели моего брата, наследника трона. Но с учётом всех обстоятельств, и с учётом того, что Руваль сам заварил эту кашу, его убийца не заслуживает смерти. Сто ударов палками по пяткам и отсечение правой руки. Это моё решение.
Алем содрогнулся. Нет, он... не может! Или может? Если он вправду так справедлив, как казалось Алему... то он не только может, но и должен.
Алем ждал, что Сулейн-паша предложит сыну немедленно и собственноручно привести в исполнение собственный приговор. Но паша не сделал этого. Он поднялся, тяжело опираясь на подлокотники, и пошёл по ступеням вниз. Тагир заколебался, не зная, шагнуть ли отцу навстречу или отступить, но в итоге остался на месте. Сулейн-паша подошёл к своему младшему сыну, положил ладони ему на плечи, заглянул в лицо, щуря блеклые выцветшие глаза.
- А он был прав, - проговорил паша наконец. - Этот мальчишка, убивший моего сына. Он сделал верный выбор. Тагир, Тагир... Пороки поглотили тебя, пороки поглотили всех нас - и Руваля, и меня. А ведь когда-то я был неплохим воином. Что до Каджи... Каджа, - вдохнул он. - Ты и сам знаешь. Наступают трудные времена для Маладжики. Будь лучшим пашой, чем был я.
- Отец... - начал Тагир, но не успел договорить. Сулейн-паша вынул кинжал из ножен на его поясе и спокойно, совсем не спеша, провёл клинком по собственному горлу.
Тагир закричал, когда Сулейн рухнул ему на руки, заливая кровью. Кричал и кричал, а Алем пытался понять, как так вышло, что он всё время поступал по совести, по заветам ибхалов, по заповедям Аваррат, чтобы прийти в конце концов к такому страшному и печальному концу.
Ибхалы держали ворота дворца четыре дня и три ночи. На рассвете четвёртого дня порядком поредевшее войско маладжикийцев сдалось - иншар Ниюб пал, принц Каджа сидел, словно мышь, запершись в своих покоях, а весть о гибели Сулейна-паши просочилась за ворота, и в дальнейшей осаде не было смысла. Город, притихший в ожидании, пока закончится переворот, вздохнул с облегчением. Не то чтобы принца Тагира очень любили в народе, но его старших братьев и отца любили немногим больше. Простому маладжикийцу всё равно, кому платить налоги, лишь бы огонь и меч не пришли в его собственный дом.
