У Тагира на горле дёрнулся кадык. Он по-прежнему не шевелился, но голова его опять опустилась. И это ужасное, безнадежное молчание было хуже любых прямых доказательств, свидетельств и знамений господних.
- Вы видите! - торжествующе закричал Каджа, указывая на склонённого брата пальцем. - Все видите?! Он молчит! Конечно, разве мог он отсечь голову самому себе, тем более когда всё так ладно сложилось? Гнусный пёс, мне всё известно о твоих злонамеренных кознях. Я слишком поздно узнал о них, слишком поздно меня предупредила моя дорогая Зулейка, и я не успел сообщить Рувалю о том, что ты задумал воспользоваться этим походом, чтобы убрать его с пути к трону. А как же я, Тагир? А? Что ты думал делать со мной?
Голос Каджи сорвался, и Алем вдруг увидел, что Тагир смотрит на брата не с яростью, не со злобой - с жалостью. Воистину, Руваля он, несмотря ни на что, любил, а второго брата - жалел. Чего ещё, как не жалости, достоит мужчина, которым так легко вертят женщины? Зулейка, Зулейка... Алем вспомнил её - та тоненькая глупышка, которую он видел в самый первый день в гареме. Субхи и ею вертит, как хочет, её устами наплела свою ложь Кадже. Должно быть, хотела подготовить себе запасной путь на случай, если Руваль погибнет в схватке с Тагиром - тогда у неё оставался Каджа, которого она тоже охмурила бы в своё время, убрав Зулейку с пути. Сколько же хлопот от одной невыносимой женщины! Алем теперь искренне сожалел, что не удавил её, когда была такая возможность.
Но что толку жалеть о несделанном. Или о сделанном. Видя, что Тагир по-прежнему не собирается отвечать на обвинения, и превосходно зная, что первое же слово, сказанное пашой, подпишет ему приговор, Алем оттолкнул человека, стоящего перед ним, потом ещё одного и вышел вперёд.
- Ты не прав, сиятельный Каджа-бей, - проговорил он, как ему казалось, спокойно. разве что совсем незаметная нотка дрожи невольно прорвалась в последних словах. - Не прав каждым своим словом, хоть мне, твоему рабу, и горестно говорить об этом при всех.
- Это ещё что такое? - возмутился Каджа, тряхнув своей реденькой бородой. - Что за наглость? Кто такой?
- Ибхал Алем, раб твоего отца, твоих братьев и твой. Но прежде всего я раб Аваррат, - сказал Алем, опускаясь на колени рядом с Тагиром. - Хоть здесь, в Маладжике, не чтят великой богини, но она велит говорить правду. И эта заповедь так же свята, как и заповедь служения своему господину.
- Заткнись, - сказал вдруг Тагир, и Алем вздрогнул всем телом. - Заткнись, дурак.
- Нет, пусть говорит, - произнёс Сулейн-паша, и это были первые его слова за долгое время, что заставило разом умолкнуть обоих его сыновей и шепчущихся придворных. - Говорит, ибхал Алем.
Алем глубоко вздохнул.
И заговорил.
Он говорил долго, хотя старался описать лишь самое главное. Признался, что неоднократно проникал в гарем - теперь это уже не имело значение, вряд ли за это его ждала кара более страшная, чем за убийство наследника трона. Закончил он под жгучим, неотрывным взглядом Тагира, полным такого бешенства, что Алем был уверен - не будь здесь его отца, он отвесил бы сейчас Алему оплеуху, от которой тот полетел бы, кувыркаясь, до самых конюшен. И хотя Алем не вполне понимал, чем заслужил такой гнев, его это не остановило. Ничто его уже не могло остановить.
- Я сожалею, - сказал он, заканчивая, - больше всего на свете сожалею, что пришлось обнажить меч против моего господина. Нет для ибхала позора страшнее. Но могу лишь сказать, что если у ибхала два хозяина, и один из них обнажает меч против другого, Аваррат велит защитить того, кто прав. Тагир-бей никогда не желал зла никому из своих братьев. Он чтит своих родичей и чтит свой закон. Правда была на стороне Тагир-бея. Поэтому я выбрал.
- Конечно, поэтому, - тонким голосом сказал Каджа. - А вовсе не потому, что ты его наложник.
Алем опустил голову. Что толку объяснять, что его положение для него не желанно? И что вовсе не в этом дело? Никакого толку. Он и не стал объяснять.
- Я покрыл себя позором, - повторил он. - И если дозволено мне будет просить, то, как великой милости, прошу быстрой смерти.
- Смерть ты получишь, - ответил Сулейн-паша. - Но не быструю. Взять его.
Двое стражников - как успел заметить Алем, не ибхалы - появились невесть откуда и сгребли его с двух сторон. Тагир вскочил. Его руки сжались в кулаки - и тотчас разжались под взглядом отца.
- Хочешь сказать, что он лжёт? Всё случилось не так? - холодным голосом проговорил паша, глядя Тагиру в лицо.
- Нет... но... отец...
- Уберите его, - сказал паша. - А с тобой, сын мой, мы ещё многое должны обсудить.
Что было дальше, Алем не видел. Его потащили прочь, и он едва успевал перебирать ногами.
