Они возвращались медленней, чем продвигались вперёд. Тело принца Руваля везли на носилках, закреплённых меж спинами двух жеребцов. Тагир ехал за ними след в след, низко опустив голову. Он был молчалив и мрачен, и никто не смел заговорить с ним, даже шимран Гийяз. Ибхалы видели горе своего господина. Они не умели его разделить, потому что слишком часто теряли собственных братьев, но чтили своего принца, а потому отдали должное и его потере. Отряд двигался в таком скорбном молчании, что можно было принять это за возвращение проигравших, если бы они не шли почти в полном составе: в битве пали только восемь ибхалов, ещё одиннадцать получили раны, один из них умер в пути. Себя Алем раненым не считал - в битве вражеский цеп миновал его, а рана, нанесённая Далибеком, уже заживала. И куда больше этой раны Алема заботило то, что Тагир не взглянул на него ни разу с тех пор, как они тронулись в обратный путь. Он не обвинил Алема, не велел схватить его, но ясно было, что по возвращении в Маладжику им обоим многое придется объяснять Сулейну-паше. И ни Тагира, ни Алема это не радовало.
В Маладжику они вошли всё в том же молчании. Люди высыпали на улицы с приветственным криком, но, увидев носилки на спинах жеребца, покрытые красным бурнусом, притихли. Тишиной и долгими взглядами народ Маладжики провожал своего наследного принца, своего несостоявшегося пашу в последний путь. Кто-то уже успел доложить во дворец, и у ворот ибхалов встретил сам паша, бледный, сурово сжавший губы, так что они совсем терялись в седой бороде.
Паша с Тагиром посмотрели друг другу в глаза. Потом Сулейн покачал головой, повернулся и молча последовал по широким ступеням, вырубленным в скале, назад во дворец. Тагир и ещё несколько ибхалов, сопровождавших траурные носилки, последовали за ним, остальные тихо вернулись в казарму.
Алем был среди тех, кто отправился за пашой. Так или иначе, ему придётся предстать сегодня перед владыкой. Лучше не оттягивать этот момент.
В зале, куда прошла траурная процессия, собралось много народу: все сановники и придворные Маладжики набились в зал, тревожно перешёптываясь, ахая и качая чалмами. Из толпы выбежал принц Каджа, его голова тряслась на длинной шее, от чего он больше, чем когда-либо, походил на цаплю. Очень сердитую цаплю, и Алем улыбнулся бы этой мысли, если бы мог улыбаться.
Носилки спустили на пол. Тагир тоже спешился, оставив коня у входа и не глядя бросив поводья Алему. Прошёл в центр зала, опустился на колени рядом с телом своего брата Руваля и медленно коснулся лбом пола.
Сулейн-паша тяжело поднялся на тронное возвышение, уселся на трон, тяжело опёрся на подлокотник. Рядом с ним, закипая от гнева, приплясывал принц Каджа.
Это суд, внезапно осенило Алема. Они уже знали, что Тагир везёт тело брата, уже заранее его осудили и теперь вынесут приговор! А Тагир... почему он принял такую униженную позу? Он, такой дерзкий, ни перед кем никогда не склоняющий головы?
- Итак, мы потеряли его, - разнёсся по залу надтреснутый голос паши. - Мы потеряли наследника Маладжики, против отцовской воли отправившегося в этот самовольный, безрассудный поход, который ты, сын мой Тагир, затеял вопреки интересам княжества и здравому смыслу. Теперь рассказывай, что случилось.
- Мой отец и повелитель, воплощение божественной сущности на красной земле Маладжики, - сказал Тагир, не отрывая от пола лба. - Ты прав, говоря, что этот поход был самонадеянной дерзостью. Но я не знал, что мой возлюбленный брат Руваль решит присоединиться к нему. Я сам удивился, когда...
- Твой возлюбленный брат Руваль! - взвизгнул Каджа, и все повернулись к нему, а Тагир вздрогнул, но позы не изменил. - Твой возлюбленный брат! Как же. Да вы с ним ненавидели друг друга, как пёс и кот. Все это знали! Ещё вчерашнего дня Руваль прилюдно клялся убить тебя, недостойный червь, которого мне стыдно называть своим братом!
Тагир поднял голову. Его ладони всё ещё лежали на мозаиках пола, и Алем увидел, как тыльная их сторона покрылась вздувшимися жилами. Но голос его не дрогнул, когда он сказал, тихо и глядя по-прежнему на своего отца:
- Мы не слишком ладили с Рувалем. И в последнее время он вправду гневался на меня, а по природе своей был таков, что ему для этого не требовалось доказательств моей вины. Но я всё равно чтил и любил его. Он тот, кто научил меня ездить верхом, держать меч, пить вино и ублажать женщин. Я всегда уважал Руваля по праву его старшинства, и первым присягнул бы ему на верность, когда ты, наш отец и повелитель, отправился бы к нашим предкам-богам. И ты знаешь об этом, отец.
Сулейн-паша молчал. В его лице нельзя было прочесть ничего, кроме безграничной усталости и горя. Но Алем боялся, что горе это вызвано не только потерей старшего сына, но и страшными подозрениями, очернившими его мысли и душу.
- Если это вправду так, - язвительно бросил Каджа, когда стало ясно, что Сулейн не ответит, - скажи, что ты убил того, чей ятаган пронзил ему грудь. Скажи, что своими руками отсёк убийце голову и отомстил за гибель любимого старшего брата. Скажи и не солги!
