Как выглядят темницы на Лежбище Аваррат, он никогда не задумывался - и безо всякого удовольствия узнал теперь на собственной шкуре. Яма, выдолбленная в камне, узкая, короткая и такая тесная, что в ней нельзя было ни лечь, ни сесть. Алема сбросили вниз, он проехался по камням, обдирая руки, спину и плечи, и со страшной силой ударился ступнями в твёрдое дно. Содрогнувшись от боли, задрал голову - и увидел кусочек неба всего на расстоянии пяти локтей над своей головой. Он едва смог выпростать руки, чтобы вытянуть их вверх - конечно, они не доставали до края ямы, и опустить их потом ему удалось с трудом - так было тесно. Что же, радовало одно: судя по виду этой ямы, она не предназначалась для того, чтобы держать в ней узника долго. Суд в Маладжике, похоже, скор.
Увы, не так скор, как он надеялся. Алема продержали в яме пять дней. Пять дней он стоял, привалившись то спиной, то боком, то грудью к холодному камню, на онемевших ногах, с разрывающейся от напряжения спиной. Всё, что он мог - иногда поднимать над головой, а потом опускать руки. Даже согнуть их в локтях было трудно. Раненое плечо разболелось, рана открылась, и на третий день Алем, морщась, стал слизывать с ладони собственную кровь. Какая-никакая, а пища. Он уже стал бояться, что это и есть та небыстрая смерть, которую обещал ему Сулейн-паша, когда сверху упала толстая верёвка. Алем уцепился за неё, чувствуя рвущую грудь благодарность, и его вытащили наверх, от чего он ещё больше ободрал себе живот и колени.
Он упал на краю ямы, но ему не дали отдохнуть - вздёрнули, скрутили за спиной руки и потащили куда-то наверх. Никто ничего не объяснял, но Алем понял, что его ведут на казнь, и понадеялся лишь, что Тагиру удалось оправдаться перед отцом, и Алем будет единственным, кто заплатит за вероломство принца Руваля. Неплохо бы, правда, чтобы ещё заплатила Субхи, но на это вряд ли приходилось рассчитывать. Разве что Тагир припомнит ей это позже... если захочет.
Лобное место Маладжики располагалось на самом верхнем из рукотворных ярусов горы, на которой раскинулся город. И, увидев его, Алем осознал, почему. Маладжикийцы не обезглавливали своих преступников, не вешали и не сжигали. Длинный узкий уступ, выдающийся вдоль горы, был утыкан острыми толстыми кольями. На некоторых ещё торчали скорчившиеся, полусгнившие трупы. Снизу, из города, их должно быть хорошо видно, особенно на закате, когда солнце бросает пучки яростного алого света на западный склон Лежбища Аваррат.
И Алем отсюда тоже видел город. Гигантскую каменную змею, извивавшуюся по склону, кишащую людьми, которые встретят завтрашний день так же, как встретили день сегодняшний. Что ж, каждому отмерян его собственный срок на земле. Ибхал же в любом случае не живёт долго. Алему хотелось закрыть глаза, но он смотрел, заставил себя смотреть, жадно впитывая последние картины солнца, земли, света и жизни. И пусть ему уготована страшная смерть, но как же здесь все-таки было красиво, и какое хорошее это было место, чтобы именно его увидеть последним.
- Раб Алем! Ты совершил преступление, равного которому Маладжика не знала: убийство наследного принца, готовящегося взойти на престол и стать, подобно его предкам Зиябу и Зарибу, воплощением божественной сущности на земле. Также ты повинен в осквернении гарема наших владык, во лжи, предательстве и нарушении присяги. За это ты будешь казнён следующим порядком: тебе отрубят руки и ноги, погрузив обрубки в смолу, дабы кровотечение не убило тебя прежде срока, затем ты будешь оскоплён, и естество твоё будет скормлено твоему лживому рту, после чего...
Глашатай, торжественно зачитывавший приговор, вдруг умолк. Алем, оторопело слушавший его, не сразу понял, что именно вызвало заминку. На лобном месте было малолюдно - стражники, притащившие его, трое бритоголовых палачей, глашатай - вот и всё. И все они сейчас почему-то смотрели вниз, туда, куда и Алем смотрел минуту назад. Он проследил взглядом за их взглядами - и ничего не понял. Там были люди - в городе, на единственной улице... слишком много людей. И ещё больше, совсем много - на коротком участке у ворот, соединяющем город с дворцом. Сверху это выглядело так, будто горлышко бутылки заткнули пробкой, и она сидела намертво, не выпуская наружу бродящее вино...
Вином были солдаты-маладжикийцы, прорывавшиеся улицей ко дворцу. А пробкой - ибхалы. Сорок восемь ибхалов, все из отряда шимрана Гийяза, кто оставался жив и мог удержать меч. Двенадцать рядов, по четверо в ряд, плечом к плечу - больше в узком перешейке встать не могло. Маладжикийцы бились в них, словно волна о скалу, а они стояли, не шевелясь, точно сургуч, запечатавший бутылку. Снизу понемногу поднимался, нарастая, тревожный, гневный, бурлящий гул.
- О боги Зариб и Зияб, - сказал глашатай дрожащим голосом. - Это что... это что такое?
