— А ты помалкивай. Услышит начальство — тебе несдобровать. Сходи-ка лучше за чаем. А Пэлже, Лубсан и Ширчин помогут тебе.
Вечерело. Шел последний зимний месяц, смеркалось рано. Старый солдат разжег огонь в топке. На свисавшем с потолка листе отодранной бумаги запрыгала тень худощавого старика. На покрытых инеем стенах заколыхались тени бойцов, сидевших вокруг очага.
То один, то другой смуглый солдат со спутанной косой появлялся из темноты, подсаживался к огню, зажигал трубку и снова забирался на кан. Тут и там в темноте вспыхивали огоньки от трубок. Старый дневальный, кряхтя, встал, снял закоченевшими негнущимися пальцами грязные стекла с керосиновых ламп и зажег их.
Лампы тускло осветили казарму. На стенах засверкал кое-где подтаявший иней. В дверные и оконные проемы задувал холодный ветер. На капах были разбросаны рваные дохи из козьих шкур и долы, которыми солдаты укрывались на ночь. Зрелище жалкое. Даже в дырявой, почерневшей от копоти юрте самого последнего бедняка и то теплей и уютней.
Солдат, грозивший побегом, притащил в большом ведре кипяток, поставил его на кан и крикнул:
— Ну, кто хочет пить, налетай! Заливай, ребята, брюхо, нам воды не жалко!
Другой солдат за ним следом принес кувшин с чаем. Он поставил его прямо на земляной пол и сказал:
— Не унывай, братва, даже в аду находят счастье. Ну, подставляйте пиалы.
Старик дневальный подхватил шутку:
— Осел, говорят, и тот привыкает к своему хомуту. — Он протянул Ширчину пригоршню хурута и сказал: — Сегодня лама-лекарь раздобрился, дал мне целых две горсти. Лекарский-то хурут повкуснее нашего.
Солдатам все нипочем — ни зной, ни стужа, по сейчас они зябко ежились около кувшина с чаем. Одни размачивали в чае твердый как камень хурут, другие жевали его сухим.
— А в автономной Монголии живется, пожалуй, похуже, чем при маньчжурах! — вздохнул кто-то.
Впрочем, кое-кому удалось и сегодня поужинать плотно. С утра они отпросились в город, нанялись кто носильщиком, кто грузчиком, заработали немного денег и на них купили себе еды. Теперь они доставали из мешков вареные бараньи головы, куски холодного мяса и, отогревая его в горячем чае, с аппетитом ели.
Среди них оказался и рябой солдат, видно из бывших лам — он только недавно начал отращивать косу. Он достал из сумки две бараньи головы и подмигнул Ширчину:
— Если хочешь, могу уступить тебе одну. Недорого возьму — всего три мунгу [133]. И придачу еще и кусок мяса дам.
Вареная баранья голова показалась Ширчину вкусней всего на свете. Хоть и жалко было на тридцати мунгу месячного солдатского жалованья отдавать сразу три мунгу, но Ширчин все же решился — уж очень хотелось поесть.
У старика дневального потекли слюнки. Он усиленно нахваливал покупку, по косточкам разбирая все ее достоинства:
— Жирный был баран. Голова хорошо опалена и сварена тоже как следует.
Ну как тут было не угостить старика, который поделился с ним последним хурутом!
— Присаживайтесь, уважаемый, — сказал Ширчин, — давайте вместе съедим голову, а заодно и этот кусок мяса.
Обрадованный старик засуетился, желая услужить Ширчину. Он налил в пиалы горячего чаю и поставил их на кан.
Монголы неразговорчивы за едой. Старик и Ширчин не проронили им слова, пока не покончили с бараньей головой. Зато после еды, растянувшись на низких дощатых койках, они болтали до самой переклички, отводили душу.
Старик рассказал Ширчину о происшествии в пулеметном взводе. Сегодня утром командир взвода, эта бешеная собака Шойв, опять в кровь избил новобранца. Этот людоед не может дня прожить, чтобы не избить человека.
Один солдат тихо сказал, что позавчера ночью из второго взвода дезертировали пять человек.
— А как же не дезертировать от такой собачьей жизни? — откликнулся кто-то.
— Не пойму, что делается. Обещали после изгнания маньчжуров и китайцев всем монголам хорошую жизнь, а где она?
— Поди спроси у нашего командира Дамдина.
— Сказал тоже. Да он с меня шкуру спустит!
— Вот то-то и оно!
После вечерней переклички старшины распределили наряды на следующий день. Потом зачитали приказ. Завтра в час Коня все три взвода должны будут отправиться во дворец богдо на молитву. Протрубил горн, и солдаты по команде вышли на вечернюю молитву…
"Сегодня мне еще повезло. День прошел сносно. Правда, пришлось простоять под арестом с камнем в руках и поработать на кухне, но зато Шойв не бил, и на том спасибо", — думал Ширчин, ложась спать.
Сердце его было полно радостного ожидания, завтра он увидит живого бога — богдо-хана и богиню-мать государства — супругу богдо. Что ж, пока придется сносить все — и эту сырую и холодную казарму, и грязь, и голод. А куда же денешься? Но, в конце концов, солдатская жизнь еще не самая скверная. Вот закончит он школу, и волею богдо ему станет жить полегче.
Рядом монотонно бормотал молитвы старый солдат. Ширчин уснул.
Настало утро. Некоторые солдаты умывались снегом, другие, набрав воды в рот, выливали себе на руки. Вытирались подолами дэлов и рубах. Сегодня мылись тщательнее, чем всегда, чтобы, как говорится, не ударить лицом в грязь перед богдо-ханом.
