Казначей очень умело использовал создавшуюся ситуацию. Он приобретал в Улясутае по низкой цепе дорогие изделия из камней и слоновой кости, целые кипы роскошных алашаньских ковров или вытканных в далекой провинции Нинься, соболиные и бобровые меха, шелка и все это отправлял в свой монастырь. Даже бывший улясутай-ский командующий попался в его сети: чтобы выручить хоть немного денег на дорогу после капитуляции маньчжурских войск, он вынужден был продать казначею почти за бесценок собольи меха, отобранные им в свое время у урянхайских охотников в погашение долгов.
Китайские купцы настолько уверовали во всемогущество казначея, что многие стали просить его выдать им от имени монастырского казначейства охранные свидетельства не только на имущество, но даже на жизнь. И такие свидетельства казначей выдавал. Кое-кто из купцов попросил опломбировать товарный склады, полагая, что ни один монгол не дотронется до имущества, опечатанного казначеем.
Махинации с охранными грамотами приносили казначею огромные доходы.
Он почти даром приобрел у растерявшихся китайских торговцев Улясутая несколько тысяч овец, верблюдов и лошадей, отобранных ими у населения за долги Ламын-гэгэна и нойонов. В итоге монастырское хозяйство необычайно разбогатело: его стадо теперь насчитывало десять тысяч одних только верблюдов.
По этому-то поводу и шла подготовка к празднику. Во время праздника, посвященного десятитысячному верблюду монастырского хозяйства, на лучшего верблюда должны будут надеть серебряную уздечку.
Казначей считал, что и праздник этот — его заслуга. Это он так умело ведет хозяйство, что поголовье скота с каждым годом все увеличивается да увеличивается.
Пир будет на славу! Для знатных гостей ставится несколько десятков юрт из белоснежного войлока. Заготовлены десятки бурдюков кумыса. В монастырской кухне повара уже целую неделю варят и жарят.
"Я задам такой пир по случаю десятитысячного стада верблюдов, какого глава шабинского ведомства не смог устроить даже в день возведения богдо-гэгэна на ханский престол, — размечтался казначей. — Послезавтра, в благословенный день пятнадцатого числа, в полнолуние, на вожака нашего стада наденут серебряные удила. Верблюд отобран гигантский. Недаром его по всей Халхе называют слоном. Длинная шерсть на шее напоминает гриву льва. Что и говорить, такой верблюд достоин золотых удил. Все убедятся, что казначей неустанными грудами достиг того, что казна гэгэна стала такой же богатой, как казна восьми Намсараев[132], а шабинаров у него несметное число.
Пожалуй, ради такого случая следовало бы чабанам, табунщикам и пастухам дать по овце. Все они надеются, что хан осчастливит их. Надо подогреть их веру в хана, выдать им кое-что", — продолжал размышлять казначей.
Схватив со стола маленькие счеты, он начал щелкать костяшками и, кончив считать, сокрушенно покачал головой.
"Если этим нищим дать хотя бы по одной овце, и то получается несколько сот голов. А ничего не поделаешь, придется раскошелиться. Прошлой весной они сохранили мне почти весь молодняк, а в конце года нам по дешевке достались две тысячи овец от китайцев. Не обедняем, если и дадим к Новому году пастухам по овце. Есть же поговорка: за пиалу чаю возмещают в тот же день. Вот скоро начнется окот овец, и пастухи, благодарные за дары, будут работать еще усерднее".
Слух о том, что у Ламын-гэгэна устраивается пир в честь того, что стадо достигло десяти тысяч голов, распространился по всей округе. Почетным гостям были посланы приглашения, но на молебен, который обычно служили пятнадцатого числа первого весеннего месяца, приехало много и неприглашенных…
На торжество прибывали со всех сторон кто на чем мог. На многолюдном пиру у Ламын-гэгэна было оживленно. Веселились вовсю, особенно те, кто был посостоятельней. Духовные лица перемешались со светскими. Виновник торжества вызывал всеобщее восхищение. Гигантского роста, с двумя торчащими горбами, покрытый длинной темной шерстью верблюд был великолепен. В торжественной обстановке верблюда-великана заставили лечь и надели на него серебряную узду. После этой церемонии шабинары и гости принялись украшать верблюда хадаками. Нойоны, чиновники, сословная знать, китайские купцы, прибывшие засвидетельствовать свое почтение Ламын-гэгэну, увешивали верблюда длинными хадаками из дорогого шелка разных цветов, а чабаны, скотоводы, охотники и нищие украшали его дешевенькими хадаками.
Вскоре верблюд был весь покрыт разноцветными хадаками. Из-под них едва виднелась его гордая голова, которая напоминала теперь голову дракона, украшавшего крышу монастыря.
Богато одетые ламы — распорядители пира — с поклонами провели почетных гостей в большую белую юрту. Особо почетных гостей встречал сам лама казначей. С учтивой улыбкой приглашал он их в нарядную юрту Ламын-гэгэна.
