— Хвастать не стану, — сказал он, — но не каждому мастеру под силу сделать серебряные удила для верблюда — вожака десятитысячного стада. Слышал я, что моему деду удалось сделать всего лишь раз такую вещь за всю свою жизнь. Наконец-то и мне выпало счастье сделать для великого гэгэна единственные в моей жизни серебряные удила. Вот я и постарался.
Неслышно вошел мальчик-послушник. Он налил казначею в фарфоровую пиалу в серебряной оправе чаю, густо забеленного молоком, и прикрыл пиалу серебряной крышкой с коралловой пуговкой-ручкой. Перед мастером он поставил маленький столик черного дерева с перламутровой инкрустацией, налил чаю и ему, достал поднос с печеньем и изюмом и поставил его перед стариком. Потом он подбросил в чугунную печку аргала и неслышно вышел.
— Послезавтра эту узду наденем на верблюда — вожака десятитысячного стада. Большой пир будет. — Казначей взял пиалу с чаем, закрыл глаза. Губы его беззвучно двигались — он творил молитву, которую обычно читал перед едой.
Старый чеканщик одним глотком осушил крохотную пиалу, взял несколько изюминок и, делая вид, что с удовольствием ест, отодвинул от себя столик.
А казначей все шептал молитву. Старик догадался: хозяин дает понять, что разговор окончен. Он бесшумно встал и вышел из юрты, пятясь задом, в знак уважения к хозяину.
В железной печке завыл огонь. Казначей взял со стола маленький сигнальный барабан и трижды ударил в него, моментально появился послушник. Он почтительно сложил ладони и замер, ожидая приказания.
— Огонь гудит очень уж громко. Покропи маслом да подай мне еще пиалу чаю.
Казначей маленькими глотками отпивал ароматный чай и любовался убранством своей юрты.
Юрта у казначея в шесть стен, сплошь застлана дорогими алашаньскими коврами. Тепло, сухо, уютно, привычно попахивает дымком. Перед бурханами в серебряной кадильнице курятся благовонные тибетские темные свечи. Их аромат наполняет юрту. На изящных сандаловых подставках, стоящих по обеим сторонам шкафика с буддийскими божками, вразнобой тикают часы.
В центре юрты на медном блестящем листе стоит чугунная печь. "Во всем аймаке всего три таких печки, — удовлетворенно подумал казначей. — И все три печки находятся во владениях Эрдэнэ пандит-хутухты[131]".
Около печки лежат стальные щипцы. А по обеим сторонам медного листа постланы подстилки и ковры, сделанные по особому заказу.
"Не хватает только балдахина из пятицветного шелка, чтобы моя юрта ничем не отличалась от юрты самого Ламын-гэгэна. Впрочем, хоть над кроватью гэгэна и висит балдахин, — продолжал услаждать себя приятными мыслями казначей, — но власти-то у меня побольше, чем у него вместе с его помощником. Под моим началом сотни караванщиков, табунщиков и пастухов. И все они не так боятся гэгэна и его помощника, как строгого казначея, который из всего умеет извлечь выгоду. Да и нет среди учеников гэгэна никого, кто пользовался бы такими правами и такой властью, какой пользуется казначей. Еще бы! Разве не его заслуга — непрерывный приток денег в казну из кочевий и от шабинаров? Кто, как не он, сумел заполучить в казну Ламын-гэгэна несметные богатства при коронации богдо-хана в Урге?"
Китайские купцы, рассчитывая сохранить в те тревожные дни хоть часть своих капиталов и товаров, сдавали их на хранение в монастырское хозяйство за определенную плату. Ну а кроме платы, и казначею, конечно, делались подношения.
Были и такие, что сдавали свои деньги на хранение лично казначею.
"Времена наступили тревожные, никто не может ни за что поручиться. Одна часть Северной Монголии продолжает оставаться под властью маньчжурского императора, другая признала монгольского хана. В такой неразберихе какому-нибудь злоумышленнику ничего не стоит отправить человека на тот свет. По дорогам бродят толпы лихих людей. Только одна темная ночка знает, сколько китайских купцов было убито в неоглядной степи! И кто узнает, кому сдал погибший купец свои капиталы: в монастырское хозяйство или лично казначею?"
Вспомнилось ему вдруг, как накануне капитуляции Улясутая он пустил слушок, что со стороны Урги на штурм улясутайского гарнизона идут грозные чахары, истребляющие китайцев поголовно.
Китайские купцы дрожали теперь не только за свои капиталы, но и за свою жизнь. Да и как им догадаться об обмане, если казначей, выпустив стрелу, спрятал свой лук?
Не раз по наущению казначея "неизвестные монголы" нападали на китайских купцов. Не удивительно, что купцы совсем голову от страха потеряли и чуть что искали поддержки у казначея.
А однажды произошел такой случай: на купца, у которого в это время гостил казначей, напали грабители. Казначей одним словом утихомирил преступников. С той поры казначей в глазах купцов стал настоящим чудотворцем. И из этого он сумел извлечь немалую выгоду, купцы стали еще больше дорожить хорошими отношениями с казначеем богатейшего в аймаке монастыря. Правда, приходилось делать богатые подношения, но купцы считали за счастье сохранить хотя бы часть своих капиталов.
