Всадники походили на торговцев, и на первый взгляд отряд можно было принять за большой торговый караван из Синьцзяна. Но вскоре выяснилось, что это переодетые маньчжурские солдаты. Обстреляв караван, гун Гэндэн помчался к своему отряду. Маньчжуры в ответ подняли беспорядочную стрельбу. Конники Гэндэна залегли за валунами на пригорке и тоже открыли огонь.
Противник занял оборону. Маньчжуры уложили верблюдов и укрылись за ними. Но пока все это происходило, монголы успели подстрелить не одного вражеского солдата. Позиция у маньчжуров была невыгодная. Застигнутые врасплох, они были вынуждены остановиться на пологом берегу реки, в то время как Гэндэн со своими бойцами оказался на высоком месте. Укрывшиеся за большими валунами монголы были почти неуязвимы.
Перестрелка продолжалась долго, у монголов уже кончились патроны, но в это время подоспела кавалерия Максарджаба. Кавалеристы, оставив коней за гребнем холма, открыли огонь из берданок.
— Только не спешить! Наугад не стрелять! Чтобы каждая пуля — в цель, — распоряжался Максарджаб.
Ширчин смотрел на командующего широко раскрытыми глазами, он занял удобную позицию рядом с ним; Максарджаб не спеша прицеливался и стрелял так спокойно, будто все это происходило на учебном стрельбище. Ширчин участвовал в деле впервые и сначала немного робел. Он кланялся каждой пуле, которая со свистом проносилась над его головой, зарываясь в землю где-то далеко позади. Но, видя невозмутимое лицо и неторопливые движения Максарджаба, он успокоился.
Вдруг недалеко от Ширчина разлетелся мелкими осколками небольшой валун. Ширчпин вздрогнул и оглянулся: пуля рикошетом отскочила от камня в Максарджаба, а тот спокойно сбросил ее со своего дэла на землю.
Шамба, тоже лежавший рядом с командующим, схватил расплющенную пулю, но тотчас же бросил — она оказалась очень горячей. Тогда он достал платок и, завернув в него пулю, спрятал за пазуху.
"Нашего командира и пуля не берет. Должно быть, у него есть талисман, — подумал Ширчин и вспомнил о талисмане, подаренном ему Цэрэн. — Значит, и меня пуля не возьмет".
Крепость неожиданно открыла сильный огонь по тылам монгольских войск и так же неожиданно прекратила его. Перестали стрелять и маньчжуры, укрывшиеся за верблюдами.
— По коням! В атаку! — скомандовал Максарджаб.
Солдаты вскочили в седла и лавиной ринулись в атаку.
Ширчин вместе со всеми, выхватив шашку, с криком помчался вперед. Он видел, как передние бойцы уже подскакали к верблюдам и рубили поднимавшихся из-за них вражеских солдат.
Ширчина обогнал какой-то всадник. Это был Шамба. Он с диким криком вырвался вперед, размахивая над головой сверкающим клинком. На глазах у Ширчина он настиг маньчжурского солдата, снес ему голову и теперь гнался за другим.
В эту минуту впереди себя Ширчин заметил китайца с закрученной на голове седой косой и со знаками различия на безрукавке. Бежал китаец по-старчески неуклюже, а услышав за собой топот коня, метнулся в сторону и поднял правую руку, как бы защищая голову. Перед Ширчином мелькнуло бледное от ужаса лицо, широко раскрытые глаза и оскаленные, редкие, пожелтевшие от табака зубы. Вид у старика был такой беспомощный, что у Ширчина не поднялась рука ударить его, и он проскакал мимо. Вдруг старик закричал:
— Господин, спаси меня!
Ширчин обернулся — монгольский конник настиг старика и уже занес шашку для удара. Юноша резко остановил коня, хотел вмешаться, но, пока он поворачивал лошадь, солдат уже нанес смертельный удар — старик упал с рассеченным черепом.
— Мы победили! Мы должны уничтожить их всех до последнего! Погоди-ка, сейчас я отведаю вражеской крови и окроплю боевое оружие, — крикнул Ширчину разгоряченный боем солдат.
Ширчину было жаль старика-китайца, но он не решился сказать об этом вслух. А солдат соскочил с коня, подошел к убитому, вытер о его одежду свою окровавленную шашку и, набрав в правую ладонь крови, хлебнул глоток. Потом он помазал кровью дуло винтовки и, поглядывая на молчавшего Ширчина, сказал:
— Если ты в бою впервые, обязательно окропи свое ружье кровью врага, оно станет метким. Видишь, и Шамба то же делает. — Боец показал на шамана, который нагнулся над телом маньчжура, распластавшегося на мертвом верблюде.
Ширчин вложил шашку в ножны и спрыгнул с копя, чтобы последовать примеру товарищей. Солдаты ликовали, еще бы, они разбили врага, в несколько раз превосходившего их числом. Некоторые бойцы поднимали оставшихся в живых верблюдов, другие сгружали с мертвых животных боеприпасы и продовольствие, третьи снимали с убитых вражеских солдат оружие, флажки и знамена.
Максарджаб приказал командиру полусотни сдать все трофеи в казну, а сам в сопровождении нескольких солдат вернулся на командный пункт. Вскоре туда двинулись верблюды, нагруженные трофеями. За караваном гнали несколько десятков пленных маньчжурских солдат со связанными руками. Это все, что осталось от трехсотенного маньчжурского отряда.
И еще двух пленных зарубили монгольские солдаты — они не успели освятить свое оружие вражеской кровью.
