Красная Армия разгромила белогвардейцев и очистила территорию Сибири до самых монгольских границ. Жалкие остатки белой армии бежали в Монголию. В среднем осеннем месяце барон Унгерн со своей дивизией вступил в пределы цэцэнханского аймака. Он тайно послал к богдо-хану своего представителя и заключил с ним секретное соглашение. Но это не спасло хана. Четырнадцатого числа последнего осеннего месяца на рассвете Унгерн попытался взять Ургу, но был вынужден отступить с большими потерями. Хан заключен в тюрьму. Нойоны, настроенные против китайских милитаристов, и все члены разогнанного Нижнего хурала арестованы и тоже брошены в тюрьмы. В городе объявлено военное положение, и теперь ни по улицам, ни по базару свободно не пройдешь. Китайцы угоняют аратский скот прямо из загонов и с пастбищ целыми стадами. Они задерживают приезжающих в Ургу аратов и заставляют их перевозить сено и дрова для армии. Напуганные араты совсем перестали ездить в Ургу. И теперь в городе ничего не купишь, исчезло все — и мясо, и масло, и молоко. Городу грозит голод. Население доведено до отчаяния. Люди, ложась спать, не знают, где они окажутся утром — дома или в тюрьме.
— Вот до чего дожили. У нас в тюрьме и то лучше. Здесь по крайней мере не думаешь: а когда же моя очередь идти в тюрьму? Выходит, здесь даже спокойнее, чем на свободе, — с горькой иронией шутил Сайнбилэг.
Медленно тянулись страшные, томительные тюремные дни и ночи. Но люди и в этом аду не теряли человеческого достоинства, ухаживали друг за другом, оказывали помощь искалеченным, морально поддерживали друг друга. И чтобы скоротать время, рассказывали сказки. Ведь в сказках всегда честные и справедливые люди побеждают зло и, попавши в беду, добиваются справедливости. Радость, пережитая в сказке, скрашивала печальную действительность.
И вдруг двадцать четвертого числа последнего зимнего месяца до слуха заключенных донеслась артиллерийская канонада и треск пулеметной стрельбы.
Что происходит в городе? Может быть, близко избавление? Может быть, это Сухэ-Батор и Чойбалсан ведут своих людей на битву с китайскими захватчиками? Эти мысли вселяли в сердца измученных людей надежду.
Но вечером того же дня Насанбат случайно подслушал разговор китайских надзирателей. Оказывается, наступали войска барона Унгерна.
В эту ночь никого на допрос не вызывали. На другой день заключенным выдали по две лепешки и по чайнику холодного чая на камеру. Видно, гаминам было не до них.
Весь день и всю следующую ночь беспорядочная стрельба не прекращалась. Только к утру она стала стихать, и вот заключенные услышали грузный топот бегущих людей. В какой-то камере яростно били в дверь чем-то тяжелым. Дверь скоро затрещала.
— Товарищи! Гамины удрали! — раздавались ликующие возгласы.
— Свобода! Свобода!
Падали сбитые с дверей замки. Лязгали двери, в коридор выбегали исхудавшие, измученные люди. Но на лицах у всех сияла радостная улыбка. Товарищи выносили из зловонных камер тех, кто не мог передвигаться сам. Наконец все вышли на улицу, где ослепительно сверкало солнце, и жадно вдохнули чистый, прохладный, пьянящий, как вино, воздух.
Казалось, Урга замерла, ее улицы обезлюдели. Тут и там валялись трупы гаминов, ружья, узлы с награбленным имуществом. Изредка доносились одиночные выстрелы.
По пути в Маймачеи Насанбату встретились русские военные с погонами на плечах. Поодиночке и группами разъезжали монгольские солдаты. Насанбат догадался: это белогвардейские войска барона Унгерна. Некоторые, завидев обросшего, с трудом ковылявшего путника в подозрительно рваной и окровавленной одежде, подскакивали к Насанбату, но, удостоверившись, что перед ними монгол, отъезжали прочь. Другие расспрашивали, кто он, откуда, куда идет. Чем дальше, тем чаще встречались группы русских и монгольских солдат-мародеров, уже успевших разграбить в торговой слободе Маймачене китайские магазины.
Насанбат добрался до своего дома, постучал ослабевшей рукой в ворота, но слепой случай в один миг омрачил радость близкого свидания с родными: мимо проскакал пьяный солдат с набитой шелками сумой и, не глядя, выстрелил из нагана…
Узнав, что сын попал в беду, старый Батбаяр примчался из кочевья в Ургу и больше месяца безуспешно пытался вызволить его из тюрьмы. Он знал, как лучше всего договориться с гаминами, но на этот раз взятки, не помогали.
…Батбаяру послышалось, будто кто-то постучал в ворота, потом раздался выстрел… Что там произошло? И вдруг Батбаяр услышал слабый стон. Сердце его дрогнуло: голос стонавшего был удивительно похож на голос сына. "Уж не Насанбат ли?" — подумал старик и, холодея от одной этой мысли, побежал к воротам. Он распахнул створки — на снегу лежал человек в рваном дэле: обросшее лицо без кровинки, глубоко запавшие закрытые глаза…
Батбаяр не сразу узнал сына. Но вот человек открыл глаза — сомнений больше не было.
