Получив эти данные, командующий высказал свое недовольство Самбу, исполняющему обязанности заместителя начальника управления.
— Вот вы все убаюкивали нас разными побасенками, а здесь творилось такое, что только руками развести остается. Вы нам рассказывали сказочку, что если мы сумеем подчинить себе восемьдесят святых Северной Монголии, то овладеем якобы душой парода. А кончилось все тем, что мы выпустили из рук двух опаснейших для нас людей: Сухэ-Батора и Чойбалсана. Ваши нойоны-куклы нам не страшны, мы должны опасаться простонародья. Эти двое сами вышли из низов, они-то получше вашего знают народ и могут преподнести нам такую пилюлю, какая всем вашим восьмидесяти святым и во сне не приснится. Сухэ-Батор — человек с большим жизненным опытом, прошедший войну боевой командир, а Чойбалсан — человек с европейским образованием, готовый идейный руководитель для народа! И конечно же, заражен большевистскими идеями. Поймите, эти два человека для нас опаснее ста слепых бог-до со всеми нойонами и ламами. Мы должны либо перетянуть их на свою сторону, подчинить своему влиянию, либо уничтожить!
Самбу попытался вывернуться:
— Раскаиваются всегда после, гласит поговорка. Вы ведь сами говорили: монголы — это стадо безрогих животных, и надо только следить за их погонщиками. Ни к чему сейчас обвинять друг друга в прошлых ошибках, нужно думать о том, как их исправить.
И придумали. Управление по делам Северо-западного края объявило: "Тот, кто укажет местонахождение или поймает бунтовщиков Сухэ-Батора и Чойбалсана, сеющих в стране смуту, получит в награду по тысяче юаней за каждую голову".
Командующему донесли, что, когда хану прочли это объявление, он испуганно вздрогнул. Должно быть, он вспомнил не только о своей подписи под третьим письмом, но и о своем тайном приказе ламам Гандана читать заклинания против бед и несчастий, постигших государство.
Обряд жертвоприношения духам, по донесению шпиона, хан назначил на ночь с двадцать девятого на тридцатое число осеннего месяца года Белой обезьяны.
Богдо секретно приказал прибыть на церемонию Жамьяну, за которым уже давно была установлена слежка, вану Дамдинсурэну и хатан-батору Максарджабу.
В назначенную ночь для устрашения злых духов был произведен холостой выстрел из старой пушки, получившей прозвище "Великий полководец", после чего перед Зеленым дворцом богдо, на берегу Толы, начался фейерверк и был совершен обряд жертвоприношения божествам сторон света.
А пока перепуганный и суеверный хан совершал обряды во избавление от несчастий и бед, тайная полиция оккупантов хватала всех, кто подозревался в сочувствии подпольной революционной организации.
Насанбат, уволенный из министерства внутренних дел, все это время работал дома — занимался резьбой по дереву. В ту ночь его арестовали одним из первых и бросили в тюрьму.
Очутившись в затхлой, вонючей камере, Насанбат огляделся. Над дверью в нише тускло мигала лампочка. Два низких топчана, накрытые тоненькими засаленными тюфяками, в углу — вонючая параша.
— Все ли камеры освобождены? — спросил чей-то голос по-китайски.
— Все.
— Ну вот и хорошо. Скоро приведут новеньких. Размещай их по списку.
— Ладно, — ответил надзиратель сонным голосом.
Насанбат опустился на грязный тюфяк. "За что меня арестовали? Наверно, кто-нибудь оклеветал. Уж не Нямжав ли?" И перед глазами возникло мучнисто-бледное лицо Нямжава с маленькими свиными глазками и плоским, как у мартышки, носом. "Недаром старик Жамьян чувствовал себя так стесненно при нем. Ведь только когда тот выходил из комнаты, старику дышалось свободнее. Он не раз рассказывал мне, что этот Нямжав, будто флюгер: до захвата власти Сюй Шу-чженом ругал ванов и гунов за измену, а потом одним из первых поступил на службу к оккупантам. Жамьян предупреждал, чтобы я был осторожнее с этим типом".
Железные ворота тюрьмы с грохотом распахнулись.
В коридоре послышались грубые окрики надзирателей, монгольская и китайская речь, звуки ударов, стоны, скрин открываемых и закрываемых дверей, щелканье замком. Насанбату показалось, что среди этого шума он услышал гневный голос Максарджаба и старческий кашель Жамьяна.
Внезапно дверь в его камеру распахнулась и в нее втолкнули человека со связанными за спиной руками. От тяжелого пинка надзирателя арестованный ударился о стену, но он тут же обернулся и крикнул на всю тюрьму:
— Дохлые черные ослы! Не совестно: вшестером напали на одного безоружного! Попадись мне любой на вас в степи, я показал бы вам, кто из нас настоящий мужчина.
Заметив, что он в камере не один, арестованный повернулся к Насанбату и попросил:
— Развяжи, друг!
Насанбат замер от изумления: это же одни из лучших монгольских полководцев, ван Дамдинсурэн! Ван тоже узнал Насанбата, с которым он прежде не раз встречался в министерстве внутренних дел.
— Ты тоже попал сюда? Ну, что же. Говорят, что мужчина тот, кто семь раз споткнется, а восемь поднимется. Запомни: трус и себя и других погубит. Коль попался в руки врага — не сдавайся, будь настоящим воином.
