— Никита-гуай, не знал я, что вы возитесь с нашими вещами. Простите, пожалуйста.
— А, пустяки. Ты ведь устал в дороге. И наверное, еще не совсем поправился. Я уже почти все перенес в чулан. Пошли в дом. Как рана? Затянулась? Вечером посмотрю.
— Уже заживает, ничего, не беспокойтесь.
— Ну и хорошо. У нас здесь тихо. Ни гаминов, ни белых — никого. Сын мой в Красной Армии, воюет за советскую власть.
На крыльцо вышла Петровна и позвала Насанбата:
— Сынок, заходи в избу. Я тебе постель приготовила. Ложись, отдыхай с дороги.
Здесь, в тишине, Насанбат постепенно отошел и успокоился. После Урги где свирепствовали солдаты Барона, у добрых русских стариков, принявших его как сына, ему было хорошо, как почке в сале.
Местные араты приезжали лечиться к Никите: кто на осмотр, кто за лекарствами. Они расспрашивали Насанбата о новостях в столице, о том, что происходит в стране. Те, кто еще недостаточно хорошо знал Насанбата, боялись обронить лишнее слово, разговор вели издалека, не спеша подойти к сути. Но те, кто знал Батбаяра — открытого, справедливого, много повидавшего на своем веку, — считали, что и сын его должен быть таким же прямым, умным и хорошим человеком, и потому говорили с ним откровенно, делились сомнениями, спрашивали обо всем, что их тревожило.
— Так кто же нам настоящий друг? Белые русские Барона Унгерна, которые изгнали из Урги гаминов и снова посадили на ханский престол богдо Джавдзандамбу? Или красные русские?
Некоторые ламы называют Барона перевоплощенцем Пятого богдо. Другие ламы считают его перевоплощенцем гения-хранителя Гэсэр-хана. Кто же прав?
Послушать наших лам, так все, кто вступил в армию Сухэ-Батора и Чонбалсана, клянутся, что готовы убить отца, мать, ламу-наставника и в подтверждение этой клятвы проползают под русскими женскими панталонами, Неужели это правда? — спрашивали араты.
Насанбату было ясно, что ламы, нойоны, пользуясь неграмотностью, отсталостью, слепыми суевериями народа, умышленно держат его в неведении и распространяют самые невероятные и мерзкие слухи.
Иногда араты рассказывали, от кого они слыхали ту или иную небылицу. Источник был всегда один — черные и желтые феодалы, правители нойоны, сановные ламы — все те, кто во времена гаминов получали чины и посты, а потом перешли на сторону Барона, надеясь и тут сохранить все привилегии. Больше всего боятся они народно-освободительного движения, которое разгорается на севере.
Насанбат разоблачал ложь и клевету лам и нойонов, раскрывал людям истину. В Урге Насанбат бывал в нелегальном кружке, слушал Сухэ-Батора, Чойбалсана, русских революционеров Кучеренко, Гембаржевского. Теперь он пересказывал все, что узнал об учении Маркса и Ленина, о большевистской партии, о Февральской и Октябрьской революциях в России, о Красной Армии, о том, как сражается Красная Армия России против контрреволюции и интервенции, в которой приняли участие Америка, Япония и Англия. Он говорил о присяге[154], принятой людьми, которые во имя родины поставили перед собой цель, не щадя жизни, бороться за освобождение своего народа от многовекового гнета внешних и внутренних поработителей.
Старики, поговорив с Насанбатом, уходили довольные.
— Мы, темные люди, точно дикие гуси, заблудившиеся в тумане, не знаем, в какую сторону двигаться. Оказалось, что даже ламы-наставники, которым мы верили, вводили нас в заблуждение. Когда мы услыхали правду о Сухэ-Баторе и Чойбалсане, которые борются за нас, за наши права, за наше счастье, когда узнали, что есть у нас верный друг — советский народ, который поможет нам, как брат, будто солнце взошло в темной ночи. Не случайно, право, не случайно еще предки наши говорили, что, по преданию, от России, с севера, придет к нам помощь, освобождение от чужеземного гнета.
А простые скотоводы говорили так:
— Теперь пусть только попробуют забрать наших детей в армию Барона, пусть только попробуют послать сражаться против армии Сухэ-Батора и Чойбалсана или против Советской России! Нашим детям не по пути с Бароном, они повернут свое оружие против него.
Но приезжали и совсем иные гости. Однажды к старику Ивану приехал лама-чиновник в сопровождении телохранителя. Раскормленный, толстый, со знаками отличия, нашитыми сзади и спереди. Минуя кухню, он прямо прошел в горницу. Он искоса бросил взгляд на Чжан-ши, помогавшую Марии готовить обед. Усевшись в горнице, он вытащил из богато расшитого чехла резную нефритовую табакерку, потянул носом белого тибетского табаку, потом выдохнул, словно выпустил клубы белого дыма, и обратился к Петровне с вопросом:
— Есть слух, что у вас живет монгол, изгнанный, как дзолик, из хошуна нойона Лха-бээса, говорят, он возвратился с женой-китаянкой. Это правда?
— Да, у нас живет сын нашего друга с женой и детьми, — ответила доверчивая старушка.
— И чем же он у вас занимается? Долго здесь пробудет? — расспрашивал лама, продолжая нюхать табак.
— Он… он к моему сыну приехал лечиться.
— Ну и где же он сейчас?
— Сейчас вышел ноги размять. Ненадолго. — Чтобы остановить поток вопросов, старушка поспешила подать чай с ватрушками.
