— Да-да. Этот негодник убежал с утра, а я остался без слуги, прямо не знал, что и делать. От худа добра не жди. Вот и вам он доставил хлопот. Вы уж простите, пожалуйста! Этот негодник разучился понимать человечески о слова. В третий раз убегает домой. Еще раз прошу извинить, — габджи снова и снова кланялся и лицо его расплывалось в почтительной улыбке. Но стоило ему взглянуть на мальчика, как круглое лицо ламы мгновенно исказила злобная ухмылка, в глазах сверкнули гневные искорки.
— Ну, входи! — прошипел он. Лицо мальчика стало пепельно-серым от страха.
Войдя в юрту, габджи-лама снял со стены сыромятный ремень и приказал маленькому послушнику раздеться.
Мальчонка, весь трясясь, снял заплатанную шубу и остался в коротенькой нательной рубашке, в синей верхней юбке и в рваных штанах из овчины.
— Штаны и рубашку тоже снимай! Дрожишь? Сейчас тебе станет жарко. Если и после этого сбежишь, тогда пощады не жди, — угрожал лама дрожавшему всем телом мальчику. Он был сплошь в синяках и ссадинах. На голове виднелись шишки. Видимо, перед побегом его сильно избили. Он стоял, с дрожью ожидая новых мучительных побоев. Лама дернул мальчика за руку и взял веревку.
— Ну, — он потащил мальчика на улицу, — пошли! — Во дворе он привязал его к столбу коновязи и начал бить.
— Будешь бегать, негодник? Будешь бегать еще? — приговаривал лама, безжалостно истязая худенькое тельце. От боли мальчик весь сжался и, повисая на тонких ручонках, вздрагивал. Его спина, руки, ноги были так исполосованы ремнем, что казалось, будто его с ног до головы обвила красная змея. Бедняжка, стиснув зубы, молча переносил все мучения, потому что знал, — если у него вырвется хоть один стон, лама будет его бить еще более жестоко.
Лама тем временем стал бить сильнее. Сдерживаться больше не было сил, и как ни старался сдержать стоны мальчик, до крови закусив губы, все-таки застонал от боли. Но тут раздался сигнал трубы. Лама прекратил избивать мальчика. Перевел дыхание, отер выступивший пот, отвязал мальчика от столба и пробормотал:
— Твое счастье. Пора на богослужение. А то бил бы тебя до тех пор, пока твои ноги не отучились бы бегать. Вечером вернусь со службы, добавлю еще. А сейчас ступай в юрту. К моему приходу приготовь чай, прибери. — Отдав распоряжения, он удалился на молебен.
Когда вечером габджи Дамиран вернулся после службы, чай был приготовлен, юрта аккуратно прибрана и выметена, но маленького послушника не было. Судя по всему, чай был приготовлен заранее и предусмотрительно поставлен на плиту, он уже начал остывать, значит, стоит уже давно.
"Неужели этот негодник снова сбежал. Не может быть", — подумал лама и стал звать:
— Чоймбол, Чоймбол!
В ответ не слышалось ни звука. Лама сыпал проклятия, но все напрасно — мальчика и след простыл. Лама решил, что изобьет мальчишку еще сильней, когда его доставят в монастырь. А пока развел огонь и поставил подогревать чай.
Ширчин отправился в китайскую лавку, находившуюся в хошунном монастыре, выменять на лисьи шкуры чаю и муки. По дороге он заночевал у бедной вдовы Тансаг. Еще раньше, когда они были у дзанги Сонома, Цэрэн, бывало, тайком помогала Тансаг. Собирая Ширчина в дорогу, она просила его заехать к вдове и передать ей пол-овцы, топленого масла в рубце. Тансаг несказанно обрадовалась подаркам, благодарила Ширчина и Цэрэн, желала им всяческого благополучия. Семилетний Олзвай и пятилетняя Джалмаг подставили ручонки, и Ширчия насыпал им конфет. Счастливые, улыбающиеся, они сидели у огня.
Олзвай, посасывая конфету, сказал.
— Мама, у нас теперь есть мясо. Свари лапши с мясом. Ты говорила, что мука у нас есть.
Сестренка, вторя брату, тоже запищала:
— Лапши, лапши с мясом!
Свет от горящего очага освещал бедную юрту несчастной вдовы. Он подчеркивал пустоту этого жилища, его бедное убранство, низкое плохонькое старое деревянное ложе с грудой старых дэлов, в которые Тансаг раньше заворачивала детей днем, когда пасла своих коз, а теперь укрывала от холода по ночам. При виде этой бедности щемило сердце.
Наконец долгожданная лапша была готова. Олзвай спросил у матери:
— Мама, а наш Чоймбол сейчас в монастыре тоже ест лапшу?
— Ест, дитя мое, ест, — ответила мать.
— А когда Чоймбол станет большим, кем он будет, мама?
— Образованным, ученым, ламой будет.
— И тогда будет каждый день есть лапшу с мясом?
— Будет. Ну, ешь, сынок, ешь! Не болтай попусту. Гость подумает, что ты не умеешь себя вести, и расскажет обо всем нашему Чоймболу.
Наутро Тансаг, смущаясь, допросила Ширчина передать привезенное им масло Чоймболу.
— Мой сын у габджи Дамирапа. Говорят, этот габджи очень злой человек. Что поделаешь, каким бы он ни был, а все же наш мальчик не испытывает недостатка в еде, как мы. И грамоте учится. Мы здесь и без масла проживем. Благодаря вашей милости мы теперь в достатке — с мясом. Так уж не откажите, передайте масло моему сыну. Он у нас старший, моя надежда.
Выменяв на шкурки чаю, муки, взяв сыну сладостей, Шпрчин зашел к ламе Дамирану.
— Чоймбол дома? — спросил он.
