"Ах, да-да, он говорил о вербовке солдат, — вспомнил управляющий. Лицо его выражало напряженную работу мысли. — Этот Джамсаранджаб прибыл из Урги в качестве уполномоченного по вербовке солдат в армию Барона. Однако есть ли необходимость в чрезмерной спешке? Сейчас положение в стране весьма неопределенное. Вообще, не попробовав воды, разуваться нельзя. В нашей стране сейчас двоевластие. Гаминов прогнали из Урги, но ведь китайцев больше, чем муравьев в муравейнике, и из-за Стены могут прислать еще солдат. Раз Барон-джанджин присылает уполномоченного мобилизовать монголов в свою армию, видно, не хватает ему русских солдат. Уж не хочет ли он руками монголов схватить красного дракона. Но ведь в России много русских. Недаром у нас поют: "Много ли русских? А много ли рыбы в Орхоне-реке?" Говорят, сейчас в России победили те, кто принадлежит к красной партии. Барон намерен воевать с красной Россией. В Кяхте же образовано так называемое Временное правительство Сухэ-Батора и Чойбалсана. По манифесту, с которым это правительство обратилось к ламам, нойоном и простым аратам, получается, что третье правительство выступает против гаминов, против Барона и против белых русских. Если это правительство одно так решительно выступает против гаминов, против Барона и белых, значит, оно чувствует свою силу. Так за какой же властью идти? Вот бы знать наперед, какая из трех в конце концов одержит победу. Пожалуй, самое лучшее — выждать, пока положение определится", — решил наконец Лха-бээс. Тут на память пришло, как несколько дней назад группа белогвардейцев, проезжая через их хошун, угнала из его табуна десять отборных скакунов, а их старший велел табунщику передать нойону — если понадобится для дела, то не по десять лошадей, а табунами будут брать. От одного этого воспоминания он пришел в ярость. Нет, нужно выждать. Урга далеко. Самое правильное сейчас — это ждать, со стороны наблюдая за тем, что происходит в стране.
— Вы видели манифест так называемого Временного правительства? — обратился он к тайджи.
— Я не признаю это правительство и его декларации. Я — чиновник автономного правительства. По моему скромному разумению, и вы, уважаемый, следуете за богдо-ханом, а не за этими Сухэ-Батором и Чойбалсаном?
— Я верный ученик и слуга богдо-хана. Однако я думаю, не будет ли правильнее подождать с официальной мобилизацией, поскольку есть намерение набрать добровольцев. И если оповестить, что добровольцам будет выплачиваться высокое жалованье — в семьдесят юаней в месяц, — наверное, найдется немало желающих. Управляющий Го уже отправил в сомоны предписание о подготовке к мобилизации, будем считать, что оно остается в силе. Что же касается срока, то пока, я думаю, его не стоит указывать. Тем не менее нужно оповестить всех людей в со-монах, по всему хошуну объявить о вознаграждении добровольцам. Многих оно прельстит.
"Этот старый волк явно хитрит. Похоже, испугался манифеста правительства кяхтинских нищих. Что ж, пусть будет так. Впрочем, в конце концов, мне это на пользу. Вернусь в Ургу, доложу Барону в подробностях об этом выживающем из ума старике и предложу отстранить его от власти. Согласно законам страны, его преемником по своему положению и званию должен стать я".
Джамсаранджаб-тайджи, сохраняя почтительное выражение на лице, сложив ладони, проговорил:
— Последую вашему указанию.
Лха-бээс склонил голову, давая понять, что обсуждение вопроса окончено. Джамсаранджаб-тайджи, исполнив церемониал прощания, вышел.
Адъютант, подал ему лошадь, и они тронулись в путь. Они проехали довольно много, когда заметили на дороге одинокого мальчика. Тот в свою очередь, завидев приближающихся всадников, поспешил укрыться за камнями древних погребений. Зоркий глаз адъютанта различил на мальчике шубу, какие обычно носят служители культа.
— Не иначе как послушник из монастыря. Напорное, сбежал от ламы — учителя.
— Коли так, нужно вернуть его. Не полагается, чтобы ученик убегал от учителя. — Тайджи повернул коня к камню, за которым прятался мальчик.
В самом деле то был маленький послушник. Он жил в том самом хошунном монастыре, где остановился Джамсаранджаб. В рваных гутулах, и стареньком — заплата на заплате — дэле, мальчик испуганно смотрел на двух всадников. На худеньком грязном лице — следы слез.
— Ты куда это направился? — гнусаво спросил Джамсаранджаб.
— Домой, — тихо ответил мальчик.
— Кто тебе разрешил?
Обомлев от ужаса мальчик не издавал ни звука.
— Ага, значит, ты сбежал? Ну-ка, посади его к себе за спину и поедем.
— Я не поеду в монастырь. Учитель забьет меня насмерть, — в больших печальных глазах мальчика заблестели слезы.
— Что? Молчать! — И тайджи приказал слуге посадить мальчика на коня.
Монастырские ворота открыл сам Дамиран-габджи — жирный лама с толстым двойным подбородком, с красным лоснящимся круглым лицом. Увидев Джамсаранджаба, лама поспешил приветствовать его.
— Ваш послушник попался иам на дорого. Видно, бежать надумал. Забирайте его.
