Лама отведал угощения. Ел ватрушки, запивая чаем. Несвежим платком вытирал струившийся по дряблому круглому лицу пот.
С улицы вошел раскрасневшийся на морозе Насанбат. Он приветливо поздоровался с гостем.
Лама тут же спросил у Насанбата, почему это он, монгол, живет в русской семье. Насанбат ответил:
— Гамины в Урге посадили меня в тюрьму, здоровье подорвано. Меня послали сюда лечиться. Лекари из Гандана сказали: хорошо уехать в провинцию, астрологи предрекли, что меня должен лечить этот русский доктор. Но так как этот доктор не может приезжать к нам каждый день, я поселился пока у них.
— Вы слыхали, говорят, что Барон-джанджин является перерожденцем Пятого богдо. Что вы думаете об этом? — спросил лама.
— Я всего лишь ученик и ничтожный раб Восьмого богдо. И мне, простому смертному, не уразуметь, как Барон, который возвел на драгоценный престол того, кто является воплощением Восьмого богдо, в то же время сам стал воплощением Пятого богдо. Я еще слыхал — говорят, будто Манджушри-учитель по-иному толкует об этом. Не соизволите ли вы просветить меня?
Лама поспешил заговорить о другом, так как не мог найти выход из затруднительного положения.
Насанбат решил, что не следует осложнять отношении с ламой, и поспешил рассеять его подозрения, преподнес ему хадак с китайской серебряной монетой.
— Прошу вас принять это и помолиться за мое скорейшее выздоровление. Окажите милость благословить меня.
Лама с удовольствием принял и хадак, и деньги, наспех прочитал какую-то молитву, благословил Насанбата и уехал.
После отъезда ламы Никита с улыбкой заметил:
— Ты это хорошо придумал с дарами, да еще попросил благословения у него. Он явно хотел испытать тебя. Ну, ничего. Скоро и на нашей улице будет праздник. Недалек тот час, когда Красная Армия придет на помощь монгольскому народу и поможет монголам освободиться от белогвардейцев и тех, кто им служит.
Из песни грузинских колхозников
Старый Лха-бээс делал вид, что слушает тайджи Джамсаранджаба, а сам думал совсем о другом. Все больше давала о себе знать старость; лицо стало дряблым, покраснело. В годы правления маньчжурской династии он съездил в Пекин, наделал там долгов и вернулся со степенью бээса. А хан автономной Монголии повысил его еще на один ранг, он стал бээлом.
"Этот паршивый гнусавый тайджи скоро обойдет меня, — размышлял Лха-бээс. — Во времена автономии он обил все пороги, правдами и неправдами добиваясь звания гуна, и получил его. Автономии теперь уже нет, а он и перед гаминами продолжал плясать, и его назначили хошунным бээсом. Теперь лижет пятки Барону. Что-то получит и за это. Небо не наградило меня потомством. И когда мне придет пора уходить в скалистый дом, этот негодный пес будет прежде всего просить о передаче ему моего места в хошунном управлении.
В юрте сухо, тепло. Пахнет дымком аргала и ароматом темной благовонной свечи. Над догорающими углями стоит серебряный кувшин с чаем, забеленным густым молоком, от чая идет вкусный запах. В северной части юрты по обе стороны от резного киота на инкрустированном перламутром столике черного сандалового дерева тикают часы. Они стучат — чак-чак, — словно кузнечик в траве. Лха-бээс не сводил глаз с шарика бээса на шапке тайджи. Под тиканье часов, под гнусавый голос тайджи Джамгаранджаба он незаметно задремал. Однако, не желая поддаваться мягким объятиям сна, он вытащил табакерку, взял на лопаточку табаку, смешанного с хвойным пеплом, втянул его как следует и, почувствовав, как приятно защекотало в носу, открыл глаза, и сон окончательно пропал. Он не обращал никакого внимания на то, что льстиво гнусавил тайджи. Его слова проходили мимо ушей Лха-бээса.
Джамсаранджаб видел состояние Лха-бээса и недоумевал, что с ним происходит. "Да, этот немощный старик совсем выживает из ума, все на свете забывает и уже почти не понимает, что ему говорят люди. Вот и сейчас, непременно переспросит, о чем я говорил". Однако лицо тайджи оставалось почтительным.
В юрте стало тихо. Только слышалось "чак-чак" — стук множества часов, да еле слышно бурлил чай в серебряном кувшине, стоящем на углях.
— Итак, господин, что вы хотели бы сказать по этому поводу?
Лха-бээс силился вспомнить, на чем остановился тайджи. Он задвигал губами и, дабы не обнаружить свою рассеянность, прибег к маленькой хитрости.
— А вы сами как полагаете, что было бы лучше?
— Думаю, что правильнее было бы поступить так, как я только что изложил вам.
— А как именно?
— Я полагаю, что нужно провести мобилизацию мужчин по большинству сомонов, чтобы набрать должное количество солдат, и хорошо бы повсюду объявить, что каждому, кто пойдет добровольно служить в армию Барона, ежемесячно будет выдаваться жалованье в семьдесят юаней.
