Он рассчитывал, что бывший батрак Чулун будет послушен ему. Пэльже, мать Чулуна, — забитая, богобоязненная женщина. Она поможет Лодою прибрать к рукам почтительного сына, этого молчаливого, скромного юношу. "Начнется перепись скота, и у меня под рукой будет свой человек. Он не выдаст меня, и может быть, мне удастся скрыть часть скота от налога. Кто знает, что ждет меня завтра, какие тяготы взвалят красные на богатых. Не зря же они дают всякие поблажки беднякам", — думал Лодой.
После Лодоя попросил слова Лузан.
— Позвольте и мне поделиться своими думами. Я тоже за Чулуна. Пусть молодежь учится управлять государством. У молодых силенок побольше, чем у нас, стариков, и пыла у них больше. Правду говорят: молодые собаки зубасты, молодые люди напористы. А если потребуется наш опыт, старики всегда помогут молодым. Дело-то ведь наше, кровное. Так я говорю, друзья?
— Так! — дружно отозвалось собрание. Чулуна избрали на должность дзанги единогласно. Прежний дзанги тут же сдал ему латунную печать и папки с делами, завернутые в синюю материю.
Едва кончилось собрание, Лодой подошел к новому дзанги и начал нахваливать его скромность, которая украшает молодость. Громко, чтобы все слышали, сказал:
— По теперешним законам ты хозяин сомона, а мы твои подчиненные. Дарю тебе коня. Работай так, чтобы и ягнята были в теле, и матки не худели.
Лодой не сомневался, что Чулун будет польщен вниманием такого богатого и заслуженного человека.
Но Чулун, уловив красноречивый взгляд Лузина, пробормотал что-то и опустил глаза. Богач понял смущение Чулуна по-своему — как проявление скромности, и был уверен, что теперь тот в его руках, но недаром говорят, что человек, даже взойдя на вершину, не видит, что его ждет. Расчеты Лодоя оказались построенными на песке.
Дома вновь избранного молодого дзанги встретила заждавшаяся мать. Радости ее по было конца. Показывая на лошадь, старая Пэльже говорила:
— Посмотри, сынок, какой конь! Благословенный Лодой прислал его тебе в дар. Могла ли я когда-нибудь помышлять, что мой сын, нищий, станет дзанги! Уважаемый Лодой поддержал тебя и помог твоим рукам достать до седельных тороков, а ногам — до стремени.
Чулун с грустью посмотрел на ликующую мать, тяжело вздохнул и сказал:
— А я, мама, никогда не забуду, что он сказал мне в тот памятный голодный год: от обгорелого дерева только сажа, от пакости — пакость. Помнишь ту весну, когда ты лежали при смерти, а мы, дети, пухли от голода? Ты послала нас вслед за пролетевшим вороном отыскивать падаль. Мы принесли объедки издохшего джейрана и сварили из них суп. Нам он показался таким вкусным, словно мы никогда и не ели ничего лучшего. Почему же Лодон тогда не помог нам? А теперь, когда его не просят, лезет со своей помощью. У него зимой снегу не выпросишь, а тут вдруг раздобрился! Власть теперь народная, вот богачи и стали нас, бедняков, за людей считать! Отчего Лодой вдруг добрым стал? Да оттого, что он хочет иметь в сомоне своего человека. Одним словом, ему нужен холуй, который стоял бы в его юрте у порога да поднимал ему полог.
— Каждый думает о себе, сынок. Ты еще молод и должен уважать почтенных людей. Кровь у тебя еще жидкая, солнце твоей жизни только еще поднимается над горизонтом, надо уважать старших, сын мой!
Чулун ничего не ответил на это замечание и молча стал натирать пеплом, размешанным в топленом сале, доску-самбар, которая заменяла в худоне тетрадь: бумага была здесь редкостью.
Чулун самоучкой кое-как выучился читать по слогам. Но ведь теперь он дзанги, а дзанги не годится быть малограмотным, и он дал себе зарок: во что бы то ни стало научиться бегло читать и писать.
Трудно учиться в сомоне. Грамотных людей — раз, два и обчелся. Как только Чулун встречал грамотного человека, он впивался в него, как клещ, вытаскивал из-за пазухи неразлучный самбар и, пока не выуживал, что ему было нужно, пока не узнавал, как правильно пишется то или иное слово, не отпускал от себя. При неверном, тусклом свете сальной коптилки он просиживал до поздней ночи и старательно выводил тростниковым пером буквы на самбаре. И труд не пропал даром, упорство Чулуна дало свои плоды. Уже к концу осени он начал бегло читать газеты и даже книги. Писать, правда, он умел пока только бамбуковым пером, а не кистью, как писаря хошунной канцелярии.
Однажды стало известно о приезде в хошун Лха-бээла ревсомольского организатора из Улясутая. Первое собрание молодежи состоялось в соседнем сомоне. Ревсомольский организатор рассказал о задачах и целях ревсомола. А через несколько дней ребят и девушек, пожелавших вступить в ревсомол, пригласили на собрание.
