Незнакомец приветливо кивнул, машина загудела, лошадь под Ширчином бешено рванулась в сторону, ему стоило большого труда удержать ее. Он долго смотрел вслед мчавшейся по степи машине и вдруг хлопнул себя по лбу: как же он не догадался спросить имя незнакомца?
"Должно быть, большой человек, коль разъезжает на машине!" — раздумывал Ширчин. Он повернул овец к юрте. Ему хотелось скорей с кем-нибудь поделиться своей радостью. Они не будут никогда платить долги нойонов. Но с кем же в степи поделишься? Летом в этих безводных местах ни души. Пустыня! Одни сурки да джейраны… Возле юрты Ширчина встретила жена.
— Ты знаешь, Цэрэн, долги-то ведь отменили, — поделился Ширчин своей радостью и рассказал ей о встрече в степи.
Ван-младший, слышавший рассказ Ширчина, сказал:
— Я уверен, мы об этом хорошем человеке услышим очень скоро. Наверняка большой человек…
И верно, очень скоро стало известно: в хошунном и аймачном управлениях побывал сам Чойбалсан. Он восстановил Батбаяра в прежней должности и отменил незаконное распоряжение об уплате долгов. А вскоре из хошуна в сомон пришла бумага за подписью Батбаяра. Старый председатель извещал в ней, что пленум Центрального Комитета Народной партии решил ввести с шестого числа шестого месяца, со дня третьей годовщины народной революции, республиканский строй. Летосчисление велось теперь с момента создания Монгольского государства, значит, шел уже четырнадцатый год[166].
Над степью спускался теплый вечер. Багрянец заката медленно бледнел. На потемневшем небе одна за другой зажигались звезды. Но вот потянуло прохладой с реки. Откуда-то издалека донеслось голосистое ржание копя — очевидно, запоздалый путник приближался к табуну.
В стойбище Ширчина овцы и коровы давно уже улеглись. В сумраке ночи стадо напоминает россыпь кем-то разбросанных валунов. Над стадом бесшумно шныряют летучие мыши.
Душно. Войлочный полог в юрте откинут наверх. Вход в юрту выделяется в сумраке ночи светлым прямоугольником. Верный страж стада — овчарка — тихо поскуливает у входа. Из юрты доносится вкусный запах супа с вяленым мясом, приправленного диким луком и тмином. Летом редко так вкусно пахнет из юрты.
Сегодня у Ширчина в гостях старый Бор. Цэрэн ради гостя сварила на ужин мясную лапшу. Соблюдая монгольский обычай, ели молча.
Закончив трапезу, старик отставил пиалу, вытер платком палочки из слоновой кости и убрал их в ножны, где находился и большой нож.
Цэрэн поставила перед гостем эмалированный чайник с подогретой архи. По старинному обычаю Бор окунул в пиалу безымянный палец правой руки и брызнул на очаг. И только после этого выпил полную пиалу прозрачной архи, про которую говорят, что она в рот влетает золотой мушкой, а выходит могучим слоном.
Бор вытер седые усы, налил пиалу Ширчину и похвалил Цэрэн:
— Доброе вино. У тебя сохранилась золотая чаша Хамсуна? Дай-ка ее сюда. Мы выпьем из нее за здоровье деда Батбаяра. Недаром старики говорили: жив будешь — бальзама из золотой чаши напьешься. Вот и мы до светлых дней дожили.
Цэрэн достала чашу из сундука. Бор бережно погладил отполированную, оправленную в золото, потемневшую от времени чашу из человеческого черепа.
— Какого рода-племени был этот бедняга, как он кончил свои дни? Солдат Балдан однажды рассказал мне, что много лет назад лама-тибетец хотел сделать вот такую же чашу из черепа Насанбата.
— Дедушка, неужели это правда? — спросил пораженный Тумэр, который укладывался спать. — Нашего учителя На хотели убить?
— Не вмешивайся в разговоры старших, — строго остановила сына Цэрэн.
— Да, Тумэр. Это было очень давно, еще при маньчжурах, Навсегда ушло в прошлое то недоброе время. Вы теперь никогда уже не испытаете того, что довелось пережить вашим дедам и отцам.
Бор налил полную чашу архи, брызнул на очаг, приговаривая: "Да будет прочным лотосовое подножье нашего уважаемого председателя хошуна Ба", — и осушил чашу до дна. Он снова наполнил чашу архи и протянул ее Ширчину:
