Затем старик подошел к старухе, напоил и ее. Старуха, задыхаясь, зашептала:
— Осенью с военной службы сын вернуться должен. Не доведется уж нам увидеть его… За юртой войлоки сложены. В них охотничья палатка сына лежит. Поставьте ее. Незачем вам сидеть здесь с умирающими. Нам уж недолго осталось мучиться. Идите на вольный воздух и больше сюда не входите. Может статься, небо пощадит вас.
Старая Шари сделала знак, чтобы Бор сейчас же уходил из юрты. Бор не стал спорить, ое вышел, вытащил из войлока прокопченную палатку, поставил ее подальше от юрты, разостлал на земле кошму и принес аптечку.
Мать мальчика умерла после полудня, а к вечеру скончалась и старуха. Бор, как того требовал обычай, наглухо закрыл войлочным клапаном дымовое отверстие и опустил дверной полог.
Вдали показались всадники. Когда они приблизились, Бор в одном из них признал Шарава.
— Не подъезжайте близко! — крикнул всадникам Бор. — В юрте все уже умерли. Что нового?
— Весь баг оповещен. На целый уртой ао всей округе не осталось ни одного становища, — прокричал издали Шарав. — В город послана телеграмма. Сейчас подъедет к вам ваш санитар. Он будет готовить вам пищу и жить с вами по соседству. Простите, что и в этой спешке не смог послать вам еды и питья пораньше. Если бы был здоров сын, он уж давно бы привез вам все.
Один из всадников поставил на траву кувшин чаю и еду.
— Юрту придется сжечь, надо достать аргалу, — сказал Бор.
— Я уже распорядился, аргал к утру будет, — ответил Шарав.
— Скажите санитару, пусть палатку ставит подальше. И с пищей пусть ко мне близко не подходит, да еще надо сложить из камней знак и за него ни в коем случае не переступать. Будьте осторожны.
Бор отдавал распоряжения спокойно, как будто смерть не витала над ним. Ревсомолец, привезший еду, был восхищен мужеством старого фельдшера. Бор, кажется, совершенно забыл о себе.
Аргал привезли к заходу солнца. Санитар, в маске, в резиновых сапогах, в брезентовой куртке и штанах, сбросил его рядом с юртой, и вскоре юрта запылала.
Шарав к вечеру снова наведался и сказал Бору, что карантин выдерживается строго, везде расставлены посты и пока новых случаев заболеваний нет, из Улан-Батора выехал противочумный отряд. Это больше всего обрадовало Бора.
Старик крепился, но уже на следующее утро он почувствовал недомогание: сильно болела голова, руки и ноги дрожали от слабости.
Санитар поставил чайник около кучки камней и отошел в сторону. Бор, пошатываясь, подошел к камням.
— Как прошла ночь? — с тревогой в голосе спросил санитар.
— Плохи мои дела: должно быть, гонец Эрлика уже прискакал за мной, — пытался пошутить старик и, взяв кувшин с чаем, строго сказал: — Ни под каким видом не приближайся ко мне. Придут врачи — будешь делать, как они скажут. А до их приезда ко мне ни на шаг. Может быть, я бредить начну, в бреду кричать буду, звать к себе, все равно не смей подходить. Сам заразишься и других заразишь.
— Хорошо, — ответил санитар. Он с грустью смотрел на старого Бора. Прямой, строгий, всегда и всем готовый помочь в нужде, как мужественно держится он перед неотвратимой угрозой смерти!
Шатаясь, Бор поплелся к палатке. Его мучила одышка. В палатке он бессильно опустился на кошму. Острая головная боль разрывала череп, кололо под лопаткой, и все нестерпимей становились приступы удушья. Старик метался на кошме, он то погружался в забытье, то снова приходил в сознание. Начал донимать кашель. Он, казалось, разрывал легкие. Появилась обильная темно-красная клейкая мокрота.
К утру Бор настолько ослаб, что уже не мог встать. Шум автомашин вывел его из забытья. "Наверное, из города приехали советские врачи". Ему казалось, что он разговаривал с ними еще ночью. Вот высокий плотный весельчак Орлов, Он учил настойчивости в лечении. Вот мягкий, доброжелательный старичок терапевт Шастин. К нему съезжались больные со всей округи. Знаменитый доктор. А вот и жизнерадостный Берлин, специализировавшийся по чуме. Скромные, но отважные борцы со смертью. Их имена произносят с уважением тысячи семей и в городе и в степи.
Послышались шаги. Старик очнулся. У входа в палатку стояли двое в высоких резиновых сапогах, в брезентовых костюмах, на лицах — марлевые повязки.
Узнав доктора Берлина, Бор предостерегающе замахал рукой:
— Подальше держитесь, доктор. У меня, должно быть, легочная форма.
— Вижу, дорогой! Хочу немного облегчить ватин страдания.
— Я не боюсь смерти, доктор. Мера моих лет, должно быть, исполнилась, но мне не хотелось бы, умирая, думать, что я стал причиной и вашей смерти. А дело-то вот какое случилось: внук старой Шари пять-шесть дней назад поймал на пастбище тарбагана, зажарил его и съел. Уже на следующий день все они слегли — и он, и мать, и бабушка. Мальчик умер на второй день, а мать и бабушка — на третий. Я заболел вчера… Остальное вам скажет Шарав. Я знаю, конец мой близок.
— Шарав уже все рассказал нам. Араты откочевали от опасного места. Скотоводов, которые собирались сюда гнать скот, предупредили. Знаете, какое большое дело вы сделали, товарищ Бор? Вы предотвратили эпидемию страшной болезни, — сказал Берлин.
