— В моей аптечке кое-что нашлось. Я пытался как мог облегчить страдания старой Шарп. Но большего я не в силах был сделать, доктор. Юрты мы сожгли вместе с трупами.
— Мы все сделаем, чтобы помочь вам, — с жаром произнес врач.
— Доктор, я ведь слушал ваши лекции. Я знаю, что мне уже нельзя помочь. Лишь бы эпидемия дальше не пошла. А вы, ради бога, будьте осторожны. Вы хотите облегчить мне последние минуты — за это спасибо. Но я не хочу, чтобы вы рисковали своей жизнью, она нужна не только вам. Знаете, как мы вам благодарны! — Старик немного оживился. Он дрожащей рукой вытащил из-за пазухи бережно сложенный листок бумаги, поглядел на него и сказал: — Вот приготовил я заявление секретарю ячейки. Хотел в партию вступить. Да не успел. Придется сжечь заявление вместе со мной. Передайте, пожалуйста, доктор, секретарю, что, дескать, умер на посту…
— Конечно, передам! — ответил врач дрогнувшим голосом. — Я все, все расскажу ему о вашем самоотверженном поступке.
От обгорелого дерева — только сажа. От плохого человека — только плохое.
Народная пословица
Дуйнхар самоуверенно прошел на северную сторону юрты и бесцеремонно расселся, скрестив ноги. Небрежно задал традиционный вопрос о здоровье хозяев, о состоянии скота. Потом протянул руку к пачке газет, которые были аккуратно сложены на сундуке у изголовья Ширчина.
— А ты, оказывается, и газеты выписываешь? — ехидно спросил Дуннхар.
— Выписываю, только вот что-то не все номера доходят, видно, в дороге теряются, — ответил Ширчин.
— А какой последний номер был?
— Не помню. Да я и не запоминаю номера газет.
— А для чего же они проставляются?
Ширчин с досадой поморщился, словно сгоняя с лица назойливую муху, и ничего не ответил. Ленинма уставилась черными глазенками на гостя и недовольно пролепетала:
— Газеты папины…
— Твой папа нехороший.
— Папка холосий, это ты нехолосий.
— Детка, нельзя так говорить, — остановила дочь Цэрэн. Она посадила ее к себе на колени и с тревогой глянула на мужа.
Она знала, что новый председатель бага ненавидит Ширчина еще с той поры, когда он требовал выдать ему старика китайца. Максарджаб приказал выпороть Дуйнхара.
— Значит, ты не запоминаешь номера? Ну а что было напечатано в последней газете? — продолжал Дуйнхар донимать Ширчина.
— Я еще не успел прочитать всю газету. Прочел, что в Советском Союзе строится много новых заводов и фабрик. Еще прочел, что китайский народ ведет успешную борьбу с японскими империалистами.
Дуйнхар опять презрительно скривился. Он многозначительно поглаживал желтую кожаную сумку военного образца, битком набитую бумагами. С тех пор как Дуйнхар был назначен председателем бага, он не расставался с этой сумкой ни днем ни ночью. Явно подражая кому-то, он сказал:
— Кто же так читает газету? Следует запоминать номера газет, а названия статей знать наизусть. Ты, видать, очень отсталый человек. Ты, должно быть, даже не знаешь, кто такие эсги мосы[171]?
— Нет, не знаю, что это за эсги мосы, — откровенно признался Ширчин. — В газетах что-то не встречал. На что они идут, эти войлочные мосы?
— Эсги мосы — это не войлок, а народ такой. Они носят одежду вверх шерстью, как у нас носят доху. И не снимают ее ни днем ни ночью, пока мех не сваляется, как войлок. Оттого-то и зовут их эсги мосами. А живут они далеко на севере, в юртах из снега. Тепла они совсем не выносят. В наших местах они через два часа умерли бы, климат у нас для них неподходящий.
