Главным украшением зала были европейские безделушки, расставленные на резной причудливой формы этажерке из душистого сандалового дерева. Как только на монгольских часах раздался удар гонга, все часы, что были в зале — часы под стеклянным колпаком, будильник с колоколом, часы с кукушкой, настольные, настенные часы, — словом, часы самых известных европейских фирм откликнулись разными звуками: звенел колокол, куковала кукушка, звучала музыка из "Садко", мелодия из "Фауста", слышалась "Аве, Мария" Баха. На монгольских часах отзвенел двенадцатый удар гонга, медно-красный лама, повинуясь движению маятника, застыл, протянув в руке палочку в ожидании следующего боя.
Издалека послышался звон бронзовых колокольчиков. Звук их приближался, и наконец в зал вбежал шут богдо в шелковом доле, подбитом тибетской парчой, с бубенцами на подоле и на плечах, с лисьим хвостом, пришитым сзади. Он открыл сандаловый шкаф, достал золотой графин в форме гуся, налил из него в хрустальный бокал золотисто-желтого ароматного вина и, единым духом осушив его, с петушиным криком побежал в покои богдо.
Около широкой, почти квадратной кровати богдо-гэгэна на маленьком сандаловом столике, инкрустированном драгоценными камнями и перламутром, в графине искрилось вино. Рядом с графином стояла оправленная в золото пиала из обезьяньего черепа. В изголовье, где ножки кровати украшали львы черного дерева, рядом с богато — в пять цветов — расшитыми гутулами лежали желтые шелковые шаровары богдо, а на пушистый алашаньский ковер перед кроватью были брошены еще одни гутулы, юбка и шаровары из коричневого шелка.
Богдо лежал на боку и с увлечением читал тетрадь — часть из старательно переписанного придворным писарем романа "Цзинь, Пин, Мэй"[57]. Преждевременно постаревшее от чрезмерных возлияний, морщинистое лицо хутух-ты выглядело болезненным. Толстые сладострастные губы и холодный взгляд выпученных глаз выдавали человека властного, привыкшего повелевать.
Рядом с ним, укрывшись с головой парчовым одеялом, подбитым мерлушкой, лежал молодой банди.
Услышав голос шута, он высунул голову из-под одеяла. У банди было глуповатое лицо, а пухлые румяные щеки и ярко-красные губы делали его похожим на изнеженную женщину.
Это был хувилган[58] Гэндэнпунцаг из Дзун-хурэна, старший лама в храме Дашчоймбол. Он был банди богдо-гэгэна.
Гэндэнпунцаг нараспев проговорил:
— Эй, шут, налей-ка мне того чудесного вина, которое влетает в рот, как золотая пчелка, а выходит, как слон. У меня от вчерашнего голова трещит… Да изобрази что-нибудь посмешнее!
— Что может быть смешнее хувилгана, только что побывавшего в объятиях хутухты? — пробормотал шут, наливая вина в пиалу.
Услышав язвительные слова шута, хутухта улыбнулся.
— Уж не превратился ли ты в черепаху? — обратился он к банди, который то высовывал голову из-под одеяла, то убирал её назад подобно черепахе, прячущейся под свой панцирь.
— Ну, скорей! — повторил шуту хувилган.
Когда тот поднес ему пиалу, он, вытянув шею, отхлебнул глоток и опять юркнул под одеяло. Так он проделал несколько раз, пока не выпил все вино.
— Ну, изобрази наконец что-нибудь!
— Хорошо, слушай. Однажды русские, — начал шут, — пошли на реку Орхон ловить рыбу. За ними поплелся один хувилган, отличавшийся большой жадностью. Он тащился за рыбаками, как собака за дровосеком. Рыбаки начали ловить рыбу, кто сетью, кто на удочку. Хувилган заметил, что у рыбаков есть водка. И вот он стал разглагольствовать, что, мол, готов весь улов скупить и из милосердия снова выпустить в воду, а сам под шумок лакал водку доверчивых рыбаков.
Шут очень ловко изображал жадного хувилгана. Но в этот момент пришли служки убирать постель и умывать своего повелителя. Они принесли серебряный таз и кувшин — подарок русского царя, душистое, пахнущее сандалом мыло и начали растирать мускусом богдо и его банди. Закончив утренний туалет, богдо и хувилган приступили к завтраку, причем каждое новое кушанье, подаваемое к столу, слуги сопровождали поклоном.
К концу завтрака в комнату вошел привратник богдо и, молитвенно сложив руки, поклонился. Он доложил, что прибыло множество шабинаров[59], которые с самого утра ждут благословения гэгэна. Среди них простолюдин, который привел в подарок богдо белого иноходца, и еще лама-послушник, он принес в дар красивый бронзовый колоколец, отлитый мастерами хошуна Далай-гуна.
— Этих двоих удостоить моего благословения, а остальные пусть молятся снаружи, — резким голосом приказал богдо и принялся за свой любимый бульон из воробьиного мяса с тонкими приправами, который восстанавливал силу дряхлеющего тела. Такой бульон во всей Урге умели приготовить только три человека: старый китайский врач, умелец Ван и Норов — жена опального Цэ-гуна, бывшая любовница богдо.
"На этот раз бульон получился очень вкусный, — подумал богдо, — но все же не тот, что готовила Норов. Та умела сварить такой вкусный бульон, что сразу чувствовалось: он приготовлен руками любящей женщины. А сегодня, видно, варил китаец. Чувствуется, зелени положили больше, чем мяса".
