Не один месяц переписывал Дондог молитвы. Он закончил почти все, ему оставалось положить последние сто поклонов, как вдруг до него дошла страшная весть: смелый красавец сойвон Лэгцэг, который первым узнал, что хутухта незаконно ввел новый налог, был заточен в темницу и там погиб; остальные его товарищи высланы из Урги, и имущество их конфисковано. Рассказывали, что старый хитрец шандзотба и лама из Амдо тайно отправили в Пекин человека, которому было поручено во что бы то ни стало дать большую взятку и добиться прекращения дела о незаконном обложении населения налогом. А тем временем гачин-хамба добился, что руководители ведомства богдо-гэгэна подписали бумагу, которая свидетельствовала о том, что сто шестьдесят тысяч ланов были собраны не для подарков женщине легкого поведения, а принесены в дар Далай-ламе[68]. Чиновники подтверждали, что эти деньги были добровольно внесены аратами в дар Далай-ламе, Панчен-ламе[69] и Джавдзандамбе-хутухте для укрепления власти маньчжурского богдыхана и счастливой мирной жизни его подданных. Говорили также, что из Пекина уже пришло письмо и ревизоры отозваны обратно.
Лама Дондог представил себе опасность, которая ему угрожала; хорошо, что он сознался во всем учителю и чистосердечно признал свою вину.
Но когда лама предложил в дар написанный им последний свиток одному острому на язык старику по имени Гончиг, тот с презрением отказался.
— Мне не нужны молитвы, написанные слезами и кровью людей, — сказал он.
Эти слова поразили Дондога, словно удар ножа в сердце. Он растерялся: где же все-таки правда, а где ложь, где белое и где черное?
Затем прошел еще один слух. Бывший духовный иерарх Цэ, преданно служивший седьмому богдо и возненавидевший восьмого за его развратный образ жизни, через своего внука послал Гуй-амбаню донесение, полностью подтверждавшее то, что сообщил в свое время Дондог пекинскому священнослужителю Лу. Но внук бывшего казначея по неосторожности разболтал тайну своего деда, и о поступке старика узнал сам богдо. Он пытался заполучить ото донесение обратно, но безуспешно. Амбань отказался отдать жалобу хутухте и пригласил шандзотбу Цэ к себе. Однако восьмидесятидвухлетний старик уже не в состоянии был ездить верхом, и амбань послал за ним свой паланкин.
Как только эти вести дошли до хутухты, он спешно отправил бывшему шандзотбе всевозможные угощения, а старик, получив подарок, неосмотрительно отведал яств. Когда паланкин амбаня прибыл к юрте шандзотбы, тот уже отошел в другой мир. Все были уверены, что хутухта отравил старика, чтобы избавиться от свидетеля своих преступлений.
"А ведь гачин-хамба, с тех пор как я рассказал ему всю правду, действительно стал пользоваться особым доверием хутухты, — размышлял Дондог, ворочаясь в постели с боку на бок. — Выходит, прав был Гончиг: мои молитвы пропитаны слезами и кровью моих товарищей! Как же я тогда не понял всего этого! Что, если дотошный Гуй-амбань снова подымет все дело? Ведь хутухта и меня может отправить на тот свет. Все они — и богдо-гэгэн, и его шандзотба Дашдорж, и мой учитель гачин-хамба — связаны одной веревочкой. Тронешь одного, заденешь всех. Попал я в капкан! Знать бы мне все это раньше! Пока не поздно, надо бежать в страну снегов Тибет… Только там не достанет меня длинная рука страшного казначея". В ту ночь лама Дондог так и не уснул. А вскоре стало известно, что Черный Дондог исчез неизвестно куда. Кое-кто утверждал, что он отправился паломником в Тибет. Другие молча указывали пальцем в землю. Но кто был прав, оставалось загадкой…
Спустя некоторое время разнесся слух, что Гуй-амбань хотел бы провести время с самой красивой девушкой Урги. Те, кто стремился заслужить расположение амбаня, потянулись к нему с подарками и как бы невзначай заводили разговор об известных ургинских красавицах. Но нелегко было угодить привередливому маньчжуру.
Некоторым хотелось познакомить амбаня с Юмнэрэн, но они побаивались назвать имя красотки, завоевавшей сердца богдо и его казначея, ибо знали, что ожидает того, кто это сделает: раздавят, как зайца, ставшего поперек дороги льву.
Слухи о желании амбаня дошли и до шандзотбы Даш-доржа, который сам был не прочь угодить влиятельному чиновнику. Намерение шандзотбы помочь маньчжуру удивило его приближенных, однако у казначея на сей счет было свое мнение.
— Стоит ли противиться желанию амбаня? Если такая красавица, как Юмнэрэн, и согласится с ним познакомиться, это никому не повредит, — бормотал он сквозь зубы.
