Богдо спросил у служки, кто варил бульон, и, узнав, что его действительно готовил старый китаец, улыбнулся, довольный: по вкусу блюда он узнал повара.
Лама-привратник принес серебряный жезл[60], рукоять которого была выточена в виде головы чудовища с широко открытой пастью. Из пасти свешивался цилиндр с молитвами, к рукояти жезла были привязаны хадаки.
Служка низко поклонился богдо и передал ему жезл.
— Получай! — сказал богдо, протянув шуту концы длинных хадаков.
— Я спляшу перед богдо-гэгэном пляску детей неба! — крикнул шут и, схватив хадаки за кончики, пустился в пляс. — Если божественный гэгэн не желает ударить меня жезлом по голове, то пусть благословение снизойдет на меня через место, расположенное значительно ниже, — сказал после нескольких затейливых пируэтов шут и уселся на хадаки.
— А я-то и не подозревал, что получаю ваше благословение хадаками, побывавшими под шутом, — усмехнулся банди.
— После того как ты побывал в моих объятиях, ты заметно поумнел, — рассмеялся богдо.
— Правду говорят, что рядом с золотом и латунь ярче блестит. Досточтимый хувилган, ведь вы же получали днем благословение от ханши Норов, на которую благодать хутухты нисходила ночью! — поддел ламу шут. В угоду богдо банди подобострастно засмеялся.
В это время вошел сойвон[61]. Почтительно поклонившись богдо, он доложил:
— Простолюдин Джамба из сайннойонханского аймака, который привел вам в дар белого иноходца, и ничтожный дзун-хурэнский шаби[62] Самдан, по прозвищу Мамын Дэлэн, преподнесший бронзовый колоколец с трезубцем, ждут вашего благословения.
Богдо с трудом поднялся и отправился в молитвенный зал, где его ждали четыре сойвона. Они одели хутухту в парадное, расшитое золотом одеяние и усадили на трон в почетной, северной части зала.
По обеим сторонам трона на столиках красного дерева, в божницах, украшенных резьбой и изображениями драконов, стояли золотые и серебряные фигурки бурханов. Перед ними в серебряных ладьях-курильницах дымились благовонные тибетские палочки, горели свечи.
Вся верхняя часть стен была увешана изображениями святых — старинными, работы тибетских и монгольских мастеров, и выполненными в стиле намал, то есть аппликацией на шелке. Они виднелись и за изваяниями бурханов. И лишь на восточной стороне они доходили только до окна. Пятицветные стекла этого единственного окна образовывали линии орнаментов, символизирующие благоденствие и пожелание тысячи лет счастья. Вдоль западной и восточной стен тянулись низкие широкие сиденья, покрытые пестрыми ковровыми подстилками.
Сойвоны, одетые в коричневые шелковые дэлы и перепоясанные через плечо алыми шелковыми полотнищами непомерной длины, с важным видом стояли по обе стороны трона, невозмутимо сохраняя надменное выражение на лоснящихся, жирных лицах.
Богдо в парчовом одеянии и остроконечной желтой шапочке сидел, закрыв глаза, неподвижный, как изваяние.
Неслышно открылась дверь, и стража ввела растерянного Джамбу, ослепленного блеском золота, серебра, драгоценностей и роскошных одежд.
Согласно указаниям служек, он на четвереньках приблизился к живому божеству, трижды поклонился ему до земли, достал из-за пазухи хадак и, затаив дыхание, протянул его богдо.
Хутухта легким ударом руки благословил дарителя, небрежно взял хадак, дунул в него, завязал узлом и повязал его как шарф, ставший теперь талисманом, на шею Джамбы. После этого служка взял из большой серебряной вазы горсть сладостей и сушеных фруктов и, бросив их в подставленный подол Джамбы, приказал:
— Теперь уходи!
Джамба, дабы не повернуться к великому богдо спиной, стал пятиться назад.
— Скорей, скорей, не задерживай! — покрикивали привратники.
В полном смятении он выскочил вон.
В зал, позвякивая колокольчиками, вбежал шут, а за ним вошел лысеющий лама с плоским широким носом и обвислыми пухлыми щеками. Прозвище Мамын Дэлэн как нельзя более подходило к нему.
Лама Самдан трижды поклонился богдо и поднес ему искусно сделанный бронзовый колоколец с ручкой-очиром. Благословив ламу, богдо дал и ему шелковый талисман.
Самдан молитвенно сложил ладони и отвесил еще один поклон: это означало, что у него имеется особая просьба к богдо.
— Что у тебя? Говори! — спросил хутухта.
— Я, ничтожный раб богдо-гэгэна, имел честь пребывать в монастыре Дашчоймбол, учился вместе с хувилганом Гэндэнпунцагом, — начал он. — Юноша был мне близок и дорог, и я мечтаю весь остаток моей жизни провести рядом с ним. Я прошу высочайшего богдо взглянуть на меня очами бога, одинаково любящего всех людей, — с притворным смирением закончил Самдан и дерзко взглянул в холодные глаза богдо. Обвислые щеки ламы выжидательно вздрагивали.
В зале воцарилась тишина. Богдо понял просьбу ламы. Перед его мысленным взором прошли все, кого он любил, кто уступал свое место очередному любовнику: вот стройный, прекрасный сойвон Лэгцэг, погибший в подземелье; вот юный властолюбивый Джалханз-хутухта: вот молодой Сайн-нойон-хан с девичьим лицом… Да разве всех вспомнишь…
Его мысли прервал тяжелый вздох ламы Самдана.
