— О князь, я имею некоторый опыт в таких долах, — ответил Дамдинбазар. — Но для облегчения моей задачи попрошу вас выдать удостоверение, разрешающее мне сбор пожертвований среди верующих вашего хошуна на богоугодные цели; надо, чтобы об этом знал каждый чиновник, каждый арат и никто не чинил мне препятствий… И еще есть у меня просьба… Чтобы успешно выполнить ваше поручение, может быть, потребуется изобразить кражу лошадей из монастырских табунов или у какого-либо богача, а может быть, даже и у вас, о чем я, конечно, заранее извещу. Если вы дадите свое разрешение на ото, то очень скоро нам станут известны имена всех воров нашего хошуна, — похвастался лама.
— Я понял твой замысел. Ну что ж, давай попробуем. Но только есть здесь еще одно затруднение. Люди соседнего хошуна утверждают, что у них все очень честные и что воры эти из нашего хошуна. Было бы вдвойне хорошо, если бы ты доказал обратное. Вот так! Для начала я дам тебе два лапа на богоугодные дела. Разрешение на сбор средств выдаст чиновник. И запомни: обо всем будешь сообщать лично мне и больше никому. Понял?
Вскоре по всей округе распространился слух, что в хошуне Лха-бээса появился мудрый странствующий лама, разъезжающий на старом лохматом яке. Этот лама совершает чудеса. Утверждали, что водка, которую он наливает в хрустальную чашу для окропления, закипает без огня, а иногда даже окрашивается в розовый цвет. Некоторые говорили, будто сами видели, как в день полнолуния — в пятнадцатый день — монах опускал в чашу с архи свинцовый шарик и он вспыхивал ярким пламенем, что было добрым предзнаменованием. Если же шарик тонул, это сулило неудачу.
О чародее стало известно, что он избегает богатых, зато не обходит стороной рваные юрты бедняков, и пошла молва, что это не простой странствующий лама, а один из восьмидесяти святых Северной Монголии. Правда, кое-кто замечал иногда, что на рассвете из маленькой палатки ламы выходили женщины, но верующие люди по простоте душевной считали, что к мудрому ламе могут приходить в облике женщин хувилганы, а то и сам Савдаг[75].
Лама пророчил скорое наступление счастливой эры. Он рассказывал, будто голова бурхана Манджушри[76] на изображении, которое висит в мукденском монастыре Махагал, вдруг повернулось лицом к западу, и утверждал, что это знаменует приближение конца маньчжурского господства. Недаром в послании богдо-гэгэна говорится, что для Китая наступают трудные времена. Богатство будет, но не станет людей, которые могли бы им пользоваться. Стало известно, что в Нанкине тайпины[77] истребили всех маньчжуров и истолкли в ступках их драгоценности и жемчуга. И у нас наступит такое время, говорил лама. Китайские торгаши подавятся своим богатством, которое они нажили, притесняя и обманывая народ. Скоро придет конец господству маньчжуров и китайцев.
Дамдинбазар рассказывал, что один святой лама-умелец на средства, собранные у населения, уже чеканит из серебра книгу Джадамба[78]. Как только будет вычеканена последняя буква этой книги, придет конец маньчжурскому господству и настанет пора царствования монгольских ханов. Народ изгонит китайских торговцев и возьмет присвоенные ими богатства себе.
Когда на престол сядет свой, монгольский, хан, проповедовал лама, араты перестанут платить долги жадным торговцам, крепостные получат свободу, а духовные и светские люди будут советовать своему хану, как лучше управлять народом. Монголы вздохнут свободно, и начнется блаженная эра шестидесятилетнего счастья. И люди верили, им хотелось верить, что скоро наступит счастливый век. Проповеди странствующего ламы были им по душе. И вскоре все потянулись к монаху. Кто собирался в далекую дорогу, шел к нему за благословением, кто хотел излечиться от болезни, шел за советом. Бесплодные женщины, мечтавшие о зачатии, бедняки, притесняемые торговцами и князьями, доверчиво поверяли проповеднику свои сокровенные думы и просили окропить их головы молоком и водкой, чтобы снизошли на их юрты благополучие и удача. Шли к ламе и смельчаки, промышлявшие кражей лошадей из табунов богачей и нойонов.
Но вот странствующий лама стал появляться и в покоях Лха-бээса. При людях они беседовали на религиозные темы, а наедине монах рассказывал князю о настроениях жителей хошуна, о смельчаках конокрадах и их сообщниках из соседнего хошуна. И князь со злорадством уже предвкушал, как он отомстит молодому Сайн-нойон-хану, который еще недавно похвалялся, что у него в хошуне воров не водится.
Однажды лама пришел в ставку князя поздно вечером и сообщил, что уезжает в Ургу. На этот раз беседа Дамдинбазара с нойоном затянулась. Очевидно, князь остался доволен беседой, так как приказал даже достать к ужину бутылку старого шаосиньского вина. Он попросил монаха окропить вином стол, а остаток поднес своему засидевшемуся гостю.
Захмелев от крепкого вина, Дамдинбазар вдруг прищурил глаза и таинственно зашептал:
