Монгольский писатель Инжинаши в своих статьях обличал китайских колонизаторов, захвативших обширные пастбища Внутренней Монголии; не щадил он и монгольских нойонов за то, что они продают свои земли чужестранцам, за то, что они стыдятся говорить на родном языке и стремятся выдать себя за китайцев — носят китайскую одежду и относятся к своим соплеменникам более высокомерно, чем самые чванливые китайские чиновники.
Изредка наезжавшие в Калган монгольские ламы из Сунидского монастыря в Чахаре, встречаясь с Насанбатом, уговаривали его пойти в их монастырь. "Только отряхнув прах суетного мира и перейдя к созерцанию, можно постичь истину", — говорили они. Но юноша не соглашался. Ему все чаще приходили на ум слова отца, что все ламы и нойоны одним миром мазаны. И действительность подтверждала отцовские суждения. В самом деле, взять хотя бы нойонов; все они считают себя слугами маньчжурского императора и ненавидят тех, кто живет в дружбе с русскими. А китайские торговцы, которые заботятся лишь о своих доходах и считают, что под небом меж четырех океанов должны процветать только китайцы? Эти монголов и за людей не считают! Любознательному юноше захотелось побывать в Пекине, посмотреть своими глазами на столицу дайцинов.
Старый добрый Чжан снабдил Насанбата адресами знакомых мастеров, с которыми в молодости ему приходилось украшать дома священников и лам из монастыря Юн-хо-гун, дал адреса нескольких лам этого монастыря, и Насанбат отправился в путь.
И вот он в Пекине…
Насанбат лежал на кане, и мысли его бежали чередой, воскрешая в памяти события последних дней.
Первое, что поразило воображение молодого монгола, была величественная крепостная стена с зияющими жерлами пушек. Но, подойдя ближе, он обнаружил, что эти устрашающие жерла нарисованы на досках!
Проезжая через крепостные ворота, Насанбат увидел лежащего на дороге мальчика лет двенадцати, который громко стонал, но люди проходили мимо, не обращая на него никакого внимания, Насанбат ехал на чужой арбе и, к своей досаде, не мог остановиться, чтобы помочь подростку. Он опасался, как бы арба не наехала на лежавшего, но мул осторожно обошел больного.
Всю следующую неделю из головы Насанбата не выходил тот случай. "Вот и я могу так заболеть в этом большом чужом городе и, никому не нужный, так же буду валяться на мостовой…" — с грустью думал Насанбат.
А нищие! Сколько их было здесь! Они стояли и сидели у больших ворот Цянь-мынь и под громадным мостом, перекинутым через реку. Кое-как прикрыв свое тело лохмотьями, грязные, истощенные, покрытые паршой, они назойливо кричали, выпрашивая у прохожих подаяние.
Насанбат как-то кинул им несколько монет. Поднялся невообразимый галдеж. Нищие с криком сбились в кучу. Насанбат растерялся и бросил еще пригоршню мелочи. Но когда юноша увидел, как нищие, крича и сбивая друг друга с ног, бросились за монетами, он поспешил скрыться.
"Если бы собрать нищих со всех городов Китая, их число, пожалуй, намного превысило бы все население Монголии. В одной только столице маньчжурского императора, которого ламы считают воплощением Манджушри, нищих больше, чем жителей не только в нашем хошуне, но и во всем сайннойонханском аймаке", — думал Насанбат.
Офицеры императорских войск, что расквартированы в Пекине, — бездельники и кутилы; они вели себя так высокомерно, что можно подумать, будто они и впрямь самим господом богом призваны управлять многомиллионным китайским народом.
"Недаром тайпины хотели уничтожить маньчжуров заодно с китайскими чиновниками", — продолжал размышлять Насанбат.
В соседней комнате кто-то закашлялся. Потом послышалось шарканье туфель. Насанбат догадался, что это встал хозяин монастырского постоялого двора. Он вскочил, быстро оделся и вышел из комнаты. Монах рассматривал цветущее абрикосовое дерево, за которым он любовно ухаживал.
— Уже встал? Так рано! — удивился он, увидев Насанбата. — Наши гости привыкли поздно ложиться и поздно вставать. А ты, видимо, еще не отвык от северного обычая вставать вместе с солнцем. Я, между прочим, видел то, что ты переписал из "Троецарствия", ты меня порадовал — из тебя выйдет неплохой писец. Нам обоим повезло. Тебе посчастливилось остановиться у нас потому, что Жанжа-ху-тухта уехал со своими людьми в провинцию — хочет переждать смутное время в глуши. Так что тебе будет здесь спокойно, а я приобрел хорошего писаря… Между прочим, пекинцы недолюбливают приезжих, поэтому сними-ка лучше монгольскую одежду и надень китайскую.
— Но вы же носите ламское одеяние? — возразил Насанбат.
— Я — другое дело. Мы, ламы, пользуемся покровительством императора.
— Тогда почему же хутухта уехал в провинцию?
— Ну, ты еще молод, чтобы все знать. Это тебя не касается. Нам, простым смертным, не дано знать то, что видно прозорливому оку уважаемого хутухты!
