— …Жаловался якобы на Савова, — продолжал Фичев, будто не слыша. — Я в это не верю. Речь идет не о смене личностей, а о смене политики. Царь и либералы тяготеют к Австрии. Ее сокровенная цель — навсегда покончить с русофильством у нас, прибрать к рукам Салоники, расколоть Балканский союз. Она стремится сколотить под своей эгидой новый союз, в который вошли бы мы, Румыния и Турция.
— Что ж, это было бы неплохо, — сказал Слави Хаджиславчев, который внимательно слушал, подперев голову руками.
Поручик Михайлов встрепенулся.
— Неплохо потому, что вы учитесь в Вене?
— Да, потому что я там жил и учился, господин поручик, — Слави окинул его пренебрежительным взглядом. — В Австро-Венгрии нет Сибири, нет каторги. Австрия — цивилизованная, культурная страна, а Россия — драконовская империя, царство нагайки, террора и черносотенцев. В Австро-Венгерской империи у национальных меньшинств есть свои школы, свои храмы. Одним словом, люди живут свободно, культурно. Не то, что в России.
— Не забывайте, что эта страна дала миру Толстого, Чехова, Пушкина, Достоевского…
— И что царские жандармы делали обыск в доме Толстого. Заставляли Пушкина жить в изгнании, Достоевского ссылали в Сибирь. Его, закованного в цепи, вели на казнь. Бросьте, господа! — Слави повысил голос. — Нам больше по пути с цивилизованным Западом. Его величество знает, что делает.
— Апология… политической слепоты.
Видя, что поручик слишком увлекся полемикой, генерал Фичев встал, смерил Слави долгим взглядом и медленно, спокойным тоном сказал:
— Послушай, солдат! — Слави Хаджиславчев вытянул руки по швам. — На вершине Святой Горы воздвигнуты памятники русским воинам, павшим за свободу нашего отечества. Тырновцы приносят туда цветы, ставят свечи. Чтят память погибших. Русский народ наш брат. Зачем же вы, спрашиваю я вас, навязываете нам в качестве образца для подражания русский царизм?.. Впрочем, пока мы тут с вами беседуем, у нас кое-кто тоже пытается навести порядок: «молчать, не рассуждать!» И что же, вы протестуете против этого? Разъясняете людям истинное положение вещей? Следует больше чем когда-либо думать о стране, о народе, над которым нависла страшная опасность. Это ваш долг солдата и гражданина перед матерью Болгарией!
— Молодые — ты ведь знаешь их, Иван, — всегда торопятся с выводами. Что с них взять, — старый Хаджиславчев закашлялся. — Так оно. А я тоже, сказать по правде, думаю, что надо малость обуздать союзников. На что это похоже? Одним подавай одно, другим — другое. А нам что остается?.. Мы должны твердо решить: или — или!
— Так или иначе, но мы идем к войне. А это, как тут ни крути, — ошибка, — вмешался Горбанов.
— Ну вот, и ты туда же, поддакиваешь жене, — перебил его хозяин. — Война такая, война сякая… Славчо, — обратился он к сыну, — вели, чтобы подавали обед, чего они медлят.
Генерал Фичев поднялся. Лицо его выражало досаду. Он попросил поручика привести лошадей и, пожав на прощанье руку Горбанову, сказал:
— Я пообедаю с нашими. Они меня ждут. А поручик Михайлов ровно в час обязан явиться в казарму.
Хозяин встал, оперся на трость. И вдруг пол заходил ходуном, стены дома затрещали. Побледнев от испуга, старик пробормотал:
— Как же так? Пообедаем, тогда и поедете. Из-за вашей политики мы двух слов по-человечески сказать не успели.
Поручик, сидя в седле, подвел генералу его коня. Фичев потрепал скакуна по холке, проворно вставил ногу в стремя и еще проворнее вскочил в седло. Выехав на шоссе, всадники пустили лошадей галопом и поехали не в сторону казарм, а к винограднику Фичевых.
На винограднике Николы Габровского, разостлав на траве половик, сидели трое: хозяин виноградника, студент Ботьо Атанасов и поручик Михайлов. Криворогий месяц сиял на небе. При его слабом свете можно было различить две наспех поставленные палатки: в одной разместилась семья Габровских, в другой, возле поваленного ураганом ореха, — семья писаря Драгостина. В палатках не зажигали света, боялись новых толчков. Тут и там на лужайках горели костры: покинувшие город тырновцы готовили ужин. Монотонно, усыпляюще стрекотали цикады. Где-то лаяла собака.
Студент закурил.
— Мы вовсе не питали надежд, что новый премьер-министр Данев осмелится изменить курс. Не ему и не его худосочной партии решать государственные вопросы, их решает царь.
— Откуда только выкопали этого болвана? — не выдержал Атанасов. — Никудышный профессор ударился в большую политику. Тоже мне русофил…
— Пешка, — продолжал Габровский, — он только облегчит проведение в жизнь военной авантюры, о которой говорил генерал Фичев. А это означает, товарищи, что греческая и сербская буржуазия смогут осуществить свои захватнические планы. Помяните мое слово, это начало национальной катастрофы для нас, источник новых конфликтов на Балканах. Партия заявила пролетариату и всему болгарскому народу, что она решительно против союза четырех монархов, который служит ширмой для династических и националистических устремлений. И вот: общий враг разгромлен, начался дележ его эгейских провинций.
