— Назначаем комитет: представители благотворительных обществ, директора гимназий, барышня Миткова. Комитет позаботится о том, чтобы собрать нас в подходящий момент и изложить свои предложения.
Предложение председателя управы со всеобщего одобрения было принято, ибо оно, в сущности, никого ни к чему не обязывало.
— Слушайте, ребята, — размахивал руками Косьо Кисимов, — они ничего не могут сделать. Барышня Миткова рассказала мне обо всем подробно. Она просит меня выступить хотя бы с одним номером. Показать какую-нибудь сценку. Говорит: «Вы, господин Богдан Бабукчиев, господин Шереджиев и я». «А Вы разговаривали с Ради Бабукчиевым?» — спрашиваю я ее. — «Нет». — «Тогда ничего не получится».
Собравшись на веранде дома Косьо, где его отец читал газету, ребята из молодежной группы тесных социалистов с интересом слушали рассказ о заседании в управе. Их возмутили слова протосингела и поведение начальника гарнизона.
— Довольно! Пусть военные да попы устраивают вечера, — сердито сказал Ради.
— Может, ребята, дадим еще один концерт в клубе, когда вернутся Георгий и Иван. Мы могли бы съездить и в Лясковец, и в Самоводене, — предложил Косьо.
Старый Кисимов посматривал на ребят поверх газеты, прислушиваясь к их спорам. Вдруг газета выпала из дрожащей руки. Косьо поспешил подать ее отцу.
— Ох, ребятки, если бы они могли — они утопили бы вас в ложке воды. Сейчас не время для таких дел. Вы газеты читаете?
— Румыния объявила войну Австро-Венгрии, — опередил других Ради.
— А что это значит? Новые тысячи людей посылают на кровавую бойню. — Старый Кисимов вытер глаза.
— Но она же соблюдала нейтралитет, отец.
— Косьо, нейтралитет, прикрывающий участие на стороне одной из воюющих сторон, есть коварное выжидание. Румыния увидела, что русские загнали австрийцев в Карпаты, и вот, пожалуйста: она изменяет своим союзникам. Румынские чокои привыкли ловить рыбу в мутной воде.
— Самое время отобрать у них нашу Добруджу.
Старик задумался. Погладил длинную бороду.
— Ну, отберем мы свою красивую Добруджу, а потом как уберечь ее от волчьих клыков?.. Война ведет к войне, кровь требует крови, а люди рождены жить по-человечески, в мире. Что это значит — жить лучше? — рассуждал старик. — Больше видеть, больше знать. Стать умным, добрым, хорошим — самое главное, хорошим — человеком… Вот. И чтобы люди тебя помнили после твоей смерти. Таков мой совет, Косьо. Трижды в гробу перевернусь, если не выполнишь моего завета.
Ради и Богдан переглянулись — то же самое говорил им отец.
В фуражке набекрень, в начищенных сапогах, накинув шинель и сунув под мышку солдатские пожитки, Яким шагал за жестянщиком Сандьо и распевал: «О Добруджанский край, ты наш земной рай…» Обнявшись, они допели песню до конца и отправились к Пандели. Корчма была закрыта. В последнее время Пандели был неспокоен. Его сын как-то дал знать о себе из госпиталя в Скопле, и с тех пор никаких известий о нем не было. На пригорке со стороны чешмы показался Свиркоолу. На скамейке, поглаживая свою Линду, сидел инженер Мосутти. Увидев их, он нахмурился.
— Господин инженер, — крикнул Яким, — вот я и в шинели да в сапогах. Говорил же я тебе зимой, что меня оденут и обуют.
— Рад за тебя, Яким, — устало ответил Мосутти.
— Хочу угостить по такому случаю.
— Потому и хочешь, что нет Пандели.
— У меня есть деньги, посмотри! За Добруджу хочу угостить.
— Добруджа — хорошо, война — плохо, — сказал инженер и ушел.
Война между Болгарией и Румынией была объявлена. Как и в Балканскую войну, и стар, и млад с песней пошли воевать за землю хана Аспаруха[25]. Пандура с сыном сели в лодку и по Янтре доплыли до Дуная. Пока болгарские войска штурмовали Тутракан, они переплыли широкую реку и забросали гранатами румынские войска, которые готовились оказать помощь гарнизону в Тутракане. Тырновцы не могли простить румынским чокоям, что в тринадцатом году, когда из-за землетрясения и холеры они жили в палатках, румынские разъезды осквернили их землю.
За десять дней болгарские войска захватили всю Добруджу. Румыния капитулировала. Но на других фронтах войска союзников топтались на месте, принося большие жертвы. Тесные социалисты не разделяли всеобщего воодушевления. Ничего хорошего не могли ожидать народы от ожесточенного противоборства двух империалистических блоков. Тесняки доказывали, что Германия проиграет войну, а Болгария переживет еще одну национальную катастрофу; выдвигали лозунги о мире, о превращении империалистической войны в войну против капиталистов. Габровский неутомимо повторял, что в России назревают такие события, которые всколыхнут весь мир. «Для пролетариата наступает великий час испытаний», — говорил он поредевшей группе партийцев и членам молодежной группы.
