— Я же сказал: вон! Вы, капитан, лично займитесь этим. Снимите со сцены портрет кайзера и повесьте его в зале. А что это за господин в раме? Бла-го-де-тель?.. Немедленно снять. Кайзера туда, — топнул ногой фон Маккензен.
Начало новогоднего бала приближалось. Дамы смотрелись в зеркало, пробегали пуховками по лицу и открытым плечам, обильно поливали себя духами. Корсеты были им тесны, лакированные, давно не обувавшиеся туфли жали. Мужья, в рединготах и фраках, держали меховые манто и длинные кружевные перчатки, нетерпеливо ожидая окончания всей этой женской суеты.
Коляски начальника гарнизона и окружного управителя прибыли к клубу одновременно. Первым спрыгнул адъютант начальника гарнизона, убрал полость, которой были накрыты ноги начальника, снял перчатку и протянул руку, чтобы помочь ему вылезти из коляски. Из другой коляски вышел окружной управитель Станчо Крыстев с тремя расфранченными дочками, исполненными надежды на то, что на новогоднем балу им сделает предложение кто-нибудь из немецких офицеров, бывших частыми гостями их дома. Самая младшая, в шерстяном пальто поверх розового платья из шелковой вуали и в розовых атласных туфельках, страстно мечтала, чтобы «он» был непременно барон. Вереницей тянулись к клубу по обледенелой площадке лидеры буржуазных партий, офицеры в голубых накидках и лакированных сапогах, их дамы в старомодных платьях с волочившимся по снегу подолом. Околийский начальник явился без жены — у нее не было бального платья, он взял ее из села. Один за другим подкатили в колясках с поднятым верхом владельцы пивоваренной и катушечной фабрик, за ними — лесничий в бричке. Вскоре вся улица была запружена пролетками и колясками. С трудом протиснулся к крыльцу экипаж, из которого вышли архиерей и протосингел. Опираясь на серебряный посох, архиерей с царственным видом оглядел толпу зевак, вынул из-под рясы руку и благословил своих сограждан. Не забыли пригласить ходжу и местного протестантского пастора. Приехал, придавая себе как можно больше важности, Мамочкин. На нем был черный, специально сшитый к этому вечеру костюм, и крахмальная рубашка.
В зале стало душно. Запахло духами. В ярком свете электрических лампочек засверкали драгоценные камни в ожерельях, браслетах и кольцах дам.
Спертый воздух прорезали звуки фанфар. Фон Маккензен поднял свой маршальский жезл. Шум стих. Заиграл оркестр — сначала «Дойчланд, дойчланд юбер аллес», а потом — «Шуми, Марица». Фельдмаршал поднялся на сцену. Сухим бесцветным голосом восславил союзные армии, перечислил завоеванные государства и земли. Посулил новые победы, близкое счастливое окончание войны.
— Если неприятель отвергнет предложение союзников о мире, Германия начнет тотальную войну с помощью подводных лодок. Подвергнет блокаде Англию, Францию и побережье Средиземного моря… С Новым годом, дамы и господа! — закончил фон Маккензен.
Снова прозвучали фанфары, заиграла музыка, грянуло «Ура!». Официанты в черных костюмах с белыми галстуками-бабочками разносили гостям шампанское в хрустальных бокалах. Фон Маккензен прошелся по залу, останавливаясь возле самых видных людей города, чтобы чокнуться с ними, галантно раскланивался с красивыми женщинами.
Вышли танцевать первые пары. Женщины расправили свои пышные платья, мужчины потуже затянули галстуки, офицеры одернули мундиры — и закружилась стремительная полька. Потом танцевали вальс, падеспань, хоро. Мамочкин и жена начальника гарнизона сплясали рученицу.
Занимался рассвет, когда немецкие полицейские заперли клуб.
В этот Новый год тырновцы легли спать рано, волнуясь за своих сыновей, которые гибли в окопах Салоникского фронта и замерзали от свирепого ледяного ветра на полях Румынии. Женщины думали о родине, детях, мужьях и плакали в подушки.
Утром поднялся ветер и быстро расчистил небо. Над побелевшим от снега городом засияло солнце. В клуб тесных социалистов битком набились люди. Никто не ожидал, что придет так много народу. У входа раздался стук костылей и палок. Вошли четверо раненых во главе с Горчаковым — перед ними расступились. Многие хотели послушать Николу Габровского, чтобы узнать что-нибудь новое о политике, другие — потому что одобряли социалистическое учение, хотя и боялись, что тесняки, придя к власти, начнут экспроприировать не только фабрики и банки, но и недвижимость и сбережения мелких собственников. Третьи, в большинстве своем беспартийные, пришли потому, что им некуда было пойти или не было денег, чтобы пойти туда, куда хотелось.
