Тырновские бедняки терпели большие лишения. И не только они, но и служащие, жалованья которых при постоянно растущей дороговизне ни на что не хватало. Ремесленники сидели без дела в своих пустых мастерских — не было материала для работы. Уменьшились нормы выдачи сахара, жиров, хлеба. Хлеб становился все хуже, его выдавали черствым, а иной раз и заплесневелым. Исчезли чечевица и фасоль. Немецкие команды расположившегося в Тырново штаба фельдмаршала Маккензена объезжали села и скупали все, что попадало под руку. Часть продуктов они отсылали в немецкую армию, а остальное — битых гусей, уток, индюшек, бидоны с салом — отправляли посылками своим семьям. Сельские амбары и сараи опустели. В хлевах мычал голодный скот. Крестьяне набивали подушки немецкими марками, которые ничего не стоили. Более предусмотрительные торговцы припрятали на чердаках миткаль, ситец и спекулировали ими. Росло всеобщее недовольство.
Три дня сапожная мастерская Милана была закрыта. Его брат погиб на Салоникском фронте. Милан уехал к родным, чтобы разделить с ними горе. Ради получил письмо от мастера, у которого служил Тотьо Добруджанче. Мастер просил его написать Тотьо, лечившемуся в варненском госпитале — при переходе румынской границы ему оторвало миной ногу. С колокольни церкви св. Николы раздавался поминальный звон. Умер начальник финансового управления: в последнее время он все покашливал, а за месяц до смерти перестал показываться на людях. Врачи были мобилизованы в армию, а фельдшер не сумел поставить верный диагноз.
Ночью над Велико-Тырново разыгралась вьюга. Улицы завалило снегом. Школы закрыли. Поезда опаздывали. Тырновцы расчищали снег лопатами и совками, прокладывая в сугробах дорожки, чтобы можно было ходить на работу, за водой, за хлебом. На другой день к вечеру ветер стих, но снег продолжал идти, засыпая дома. Такая погода продержалась с Николова дня до Нового года. В один из ненастных дней в ворота Бабукчиевых кто-то постучал. Из беседки выскочил Шаро и сердито залаял. Бабушка Зефира прогнала собаку. У ворот стоял солдат.
— Заходи! — крикнула ему бабушка Зефира.
Опираясь на палку и прихрамывая, солдат вошел во двор.
— Здесь живет Бабукчиев?
— Кого тебе надо, солдатик? Отца или молодых?
— Молодого, который выступает в госпиталях, — солдат стряхнул снег с фуражки.
— Их двое. И Богдан, и Ради выступают. А ты, сынок, куда в такую непогоду да с больной ногой?
Ради узнал по голосу инвалида Горчакова и вышел из дома.
— Вы совсем нас забыли. Не заглянете даже. Новый год на носу, как же так? Солдаты меня послали к вам. Да и поручик велел: «Позови ребят!».
Ради рассказал Горчакову о заседании в управе.
— Мерзавцы! Черносотенцы! — раскричался Горчаков. — Богачам хорошо. Маккензен, небось, бал им устроит.
«Мерзавцы, черносотенцы, богачи…» — Ради посмотрел в большие черные глаза Горчакова, будто хотел понять, что он вкладывает в эти слова. Увидев, что тот закуривает вторую сигарету, Ради начал издалека:
— Мы в клубе устроим новогодний вечер.
— В каком клубе? В офицерском?
— В нашем, в клубе тесных социалистов…
Горчаков смял сигарету. Потом схватил Ради за плечи и обнял:
— Так бы и сказал, товарищ, чтобы ясно было! Я так и подумал. Говорю ребятам… «Подожди, — остановили они меня. — Лев познается по когтям, тесняк — по словам, по делам». Во сколько начнется вечер?
— В десять.
— Отлично! И мы придем.
Опьяненный победами, главнокомандующий союзными войсками на Балканах фельдмаршал фон Маккензен, который совершал рано утром прогулки верхом в окрестностях города, решил устроить новогодний бал и разделить свою радость с тырновским высшим светом. Вот уже два дня немецкие солдаты никого не пускали в клуб «Надежда». Однажды во дворе клуба заработало динамо. Клуб засиял, залитый светом. Впервые в его зале зажглись электрические лампочки. Прохожие, привыкшие к свету керосиновых ламп и фонарей, останавливались у окон, чтобы полюбоваться ярким светом хотя бы снаружи. А в зале при этом свете будут веселиться именитые тырновцы: фабриканты, чиновники, офицеры, разбогатевшие на военных поставках коммерсанты, владыка…
В канун Нового года перед клубом «Надежда» заиграл немецкий военный оркестр. У входа в клуб стояли рослые немецкие полицейские в бронзовых касках, белых перчатках и с дубинками в руках. Сновали солдаты в новых серых шинелях. По соседним улицам патрулировали всадники. Фельдмаршал фон Маккензен в сопровождении офицеров генштаба прибыл за полчаса до назначенного времени. Войдя в клуб, он оглядел балкон, ложи, поставленные вдоль стены стулья. Затем поднялся на сцену. При виде Косьо Кисимова, который жался у занавеса, его суровое морщинистое лицо нахмурилось. Раздвинув маршальским жезлом елочные гирлянды, перехваченные немецким флагом, он подозвал офицера для особых поручений.
— Убрать эту гражданскую морду! — фельдмаршал указал на Кисимова.
Офицер сказал, что Кисимов поднимает и опускает занавес.
