– Ну так вот! Дали этой стерве, мамке твоей, трактор ДТ-54. А это был у нас какой год?… Пятьдесят пятый. Осень. Уборка началась. Она таскала комбайн «Сталинец». Ты их уже не застал, комбайны эти, в общем прицепные они были. Там кроме тракториста были ещё штурвальный и комбайнёр. Много они убрали. В общем, я к тому, что работала она – во как! Упорная была, упрямая. После уборки поднимали зябь. Ну и социалистическое соревнование устроили. Каждый вечер учётчица вывешивала на доске сведения кто сколько напахал. И она, мать твоя, прёт на первом месте! А мне каково – бабу вперёд себя пропустил? Я тоже начал до темна мантулить. Догнал под самый конец. Осталось пахать чуть-чуть – завтра закончим. А она пашет. Уже машина за нами приехала в совхоз везти, ночь спускается. Мужики волнуются: кончайте, хватит, домой пора. Гляжу, встала! Ну, думаю, укатали Сивку крутые горки. А она из кабины не вылезает. Пошёл к её трактору: «Что, – говорю, – идти не можешь?». Смотрю – плачет. «Ты чего?». – «Коробка полетела! Ты завтра допашешь и победишь! Нечестно это!». И я её, дурак, пожалел. Подъехал, на трос её, и потащил в совхозную мастерскую. За ночь с ней коробку перебрал. Переночевали у меня в квартире, а утром в поле. Спрашиваю: «Всё по-честному?». – «По-честному», – отвечает. А я в себя пришёл и думаю: «Чего я кипешусь?». Ну что мне от того, что выиграю у девчонки? Ей-то победа больше нужна, чем мне! Дай, думаю, проиграю ей, коль она от этого будет счастливой. И проиграл, но так чтобы не подумала, что я нарочно: то постою покурю, то в кустиках посижу, будто животом маюсь. В общем, объявили её победителем. Счастья-то ей было! Прыгала от радости! «Спасибо тебе, Коленька, что не воспользовался моей поломкой, что благородным человеком оказался!», – и чмок меня в щёку. Ну я и поплыл: «Не ходи в свой барак, ночуй у меня. У меня только мамка дома». А она возьми, да согласись. Ну а дальше – дело молодое. Заложили тебя на стапели. Ну давай, будь здоров! – батя выпил ещё полстакана, посмотрел на бутылку – сколько ещё осталось.
– Охота тебе, батя, эту бурду пить. Говорят, её из гнилых яблок давят, вместе с червями.
– Черви в яблоках жили, та же глюкоза! Так вот. Хорошее время было, когда ты родился. А хорошо было – прям как сейчас. Светло, радостно, на душе легко, музыка какая-то играет внутри… А потом похмелье. Прихожу однажды домой, а мать твоя с Сашкой Ивановым…
– Ну всё, батя, некогда тебя слушать. Мне за коровами надо. Сиди уж, лови кайф! – Мишка встал, чтобы уйти.
– А! Не хочешь правду знать! Ну иди, иди! Скажи ей, что батя, мол, ничего не забыл!
– И я ничего не забыл! Помню, как ты её по лицу ударил. И помню, как она в тебя утюгом запустила. Вмиг ты, батя, протрезвел, и вид у тебя был обалдевший, когда ты сползал по стенке на пол, и за тобой осыпалась извёстка – прямо герой!
Стадо, перейдя по дощатому мосту речку, уже направлялось в село. Жара спала, ветер из степи приносил прохладу и запах молодых трав. На душе у Мишки было муторно, батя испортил-таки ему настроение!
– Что, Мишка? – спросила мать, садясь доить корову. – Небось, у отца был?
– Был.
– И что? – Мишка почувствовал, как она напряглась.
– Ничего. Велел передать, что живёт хорошо и всё помнит.
– Ну и я всё помню.
– Ты завтра поедешь на отсевную?
– С какой стати? У меня и дома много дел.
– Ты целинница. Строила этот совхоз.
– Многие строили.
– А сейчас поехала бы на целину?
Мать пожала плечами:
– Не знаю, Мишка! Не о такой жизни я мечтала. Всё путём, а счастья нету.
Глава 4. Дядя Лёша
Назавтра было солнечно. У двухэтажного здания конторы, спрятавшегося за высокими тополями и берёзами, старыми клёнами и молоденькими рябинками, стояли три совхозных автобуса, несколько грузовиков с кузовами под тентами; собирался празднично одетый народ, волнами катилась по совхозу музыка.
Директор Афанасий Назарович, прислонившись к дверцам новой «Волги», горячо доказывал что-то парторгу Анатолию Александровичу Данилюку:
– Ты пойми, сенаж – это революция в животноводстве! Нам всё в нос тычут, что в Голландии от коровы надаивают девять тысяч, а у нас три! Так почему надаивают? Потому что у них скот круглый год на пастбище, а у нас стоит в стойлах. Сенаж – это зелёный корм, не уступающий по питательности пастбищному. У нас весь год будут летние надои!
– Я согласен с тобой, Афанасий Назарович! Но сейчас рано! Технология эта не проверена, не отработана.
– Ну так я её отработаю!
– Отрабатывай! Давай, построим одну башню и посмотрим, что получится, зачем же сразу семь?
– Слушай! Ты у меня зачем? Палки в колёса вставлять?
Мишка прошёл и не услышал, что ответил парторг.
Вдруг он остановился, едва не разинув рот от удивления: вдоль ограды конторского сада шли дед Ероха и бабка Уля. Дед был в белой рубашке и хорошо проутюженных коричневых брюках со стрелками.
– Ты что, дед, с нами поедешь?
– Видишь, старый пень, люди удивляются, что с ними прёсся! Взбрендил: поеду, да поеду. Хоть кол на башке теши!
– Дык, хочется поговорить с людями, понять, что дальше будет, куда вывернем. Беспокойно мне что-то.
