Работа с каждым днём тяготила Мишку всё больше. Что бы он ни делал, заработать больше шести рублей в день никак не получалось. Да и работы были неинтересные и ничего не стоящие: там кронштейн приварить, там дверку залатать.
Часто бывало: делает Мишка сложную работу, с подгонкой, правкой, а Людка говорит: нет у меня на это расценки, и бац ему «согласно отработанному времени» – рубль и восемь копеек.
– Не пиши ты, Мишка, эту выправку и подгонку! – учил его дядя Петя Фомичёв. – Что тебе за неё поставят кроме повремёнки? Пиши: заварить трещины, штук тридцать – будет само то!
– Да как я напишу, когда их всего две! Вдруг Людка придёт проверять!
– Людка? Ну ты даёшь! Она проверяет только когда много заработал, а когда в самый раз, ни за что не придёт! Она ленивая: ей бы только с подружками по телефону брехать.
– Не могу я врать.
– Ну и дурак! Ты пойми: они тебя дурят, ты их, а в среднем получается – что надо! Набреши рублей на шесть-семь, а потом калымь или так сиди, отдыхай, в треньку с ребятами играй.
Действительно, писать наряды дядя Петя был непревзойдённый мастак. Каких только хитростей не было в его арсенале: и толщину металла он завышал, и длину шва, и вместо стали брехал, что варил чугун, нижний шов называл потолочным, а вместо десяти записывал двадцать швов – всё ему сходило с рук. Хотя Людка за глаза называла его брехмейстером, но никогда не проверяла и не спорила с ним, потому что Фомичёв знал главное – меру.
Он бескорыстно делился опытом с бестолковым своим учеником, а у того сердце никак не лежало к постижению этого искусства, хотя каждый новый день демонстрировал Мишке, как удобно устроился на работе его наставник и старший товарищ.
В прожжённых брюках, обливаясь потом, как белка в колесе, крутился Мишка Петров по кузовам и кабинам, а дядя Петя или калымил (котёл кому-нибудь в баню варил, или змеевик на отопление, или расширительный бак); а то ушивался неизвестно куда. «Врезав стаканяку», возвращался и ходил весь день под балдой. Наряды же каждый день аккуратно закрывал на восемь рублей. Честный же Николай Фёдорович делал вид, что ничего не замечает. Спросит иногда: «Петро-то где?» – «Не знаю, – ответит Мишка мрачно. – Только что здесь был». – «Ох, лукавый этот Петро!» И всё.
И вдруг всё переменилось. Забрезжил свет, вспыхнула надежда.
Пришёл однажды Вакула, который, чёрт знает откуда, всё узнавал первым, и сказал:
– Мишка, директор ищет сварщика ограду вокруг сада варить. Работа калымная, иди, может тебе даст.
Мишка испугался – не опоздать бы! Прямо в робе побежал в контору.
Тут надо сказать, что лет пять или шесть назад, ещё при старом директоре Василии Ивановиче, на коммунистическом субботнике, заложили в совхозе сад. Сажали его все жители, даже не работавшие в совхозе. Атмосфера была праздничная, после работы сфотографировались, и, как водится, обмыли: пожелали этому саду расти большим и давать урожай всем на радость!
Новый директор Афанасий Назарович детище прежнего признал, внимание ему уделил какое положено, и приставил к нему бригадиром агронома Ивана Ивановича Ярова – человека честного, любившего порядок так, что и описать невозможно. На работу он ходил в чистейшей, выглаженной рубашке, в белом крапчатом пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, и белом картузе.
В первое время народ удивлялся: «Ты что, Иван Иванович, ходишь, как в театр?». Яров отвечал: «А как же! Я к людям пришёл, и должен выглядеть как человек, а не как помазок. Меня так смолоду учили родители и командиры в армии. Я в Германии служил. Командиром батальона у нас был майор Козлёнченков. Однажды я расстегнул верхнюю пуговицу на гимнастёрке – очень жарко было – он меня увидел и говорит: «Яров! Зайди-ка ко мне!» Я зашёл, а он давай с меня стружку снимать: «Хочешь, чтобы немцы думали, будто все советские солдаты разгильдяи и ходят расхристанными как ты?» Я от него мокрый выскочил. Но чтобы обида какая – никогда! Вспоминаю только с благодарностью. А сейчас привык. Увидеть меня неопрятным – это бесполезно».
И директору говорил:
– Я, Афанасий Назарович, такой мужик, я порядок уважаю. Я не могу, чтобы где столбик покосился или дырка в заборе. Вы ко мне домой придите и попробуйте найти сломанную штакетину, грязь, или чтобы навоз куда попало был выброшен – это бесполезно. У меня всё на своём месте, всё по уму.
Самое удивительное, не врал и не хвастал – так и было.
В саду у него каждый кустик был полит, пострижен и прополот, как положено. К посаженным на субботнике смородине, малине, ранеткам, он присовокупил облепиху, крыжовник, черноплодную рябину, иргу, вишню; умудрился даже развести крупноплодные яблони такой душистости, что пробовавшие только жмурились от удовольствия: «Да как же? Сибирь – и такое чудо! Ведь это невозможно!» Но это было возможно благодаря тому, что Иван Иванович дневал и ночевал в саду.
