– Да ты что, Мишка! Я ведь скоро у него буду жить. Мы почти одна семья. Вот придумал! Как тебе такое в голову пришло!
– Ну прости, прости, мам! Глупость сморозил. Не буду больше.
Мать налила ему супу: посреди тарелки под лапшой темнела куриная шея, обтянутая толстой пупыристой кожей. Но Мишка не успел даже ложку запустить в лапшиную гущу, как прибежал дед Ероха:
– Ульяшка помирает! Упала! Во дворе лежит!
С грохотом вылетел из-под Мишки стул, когда он метнулся к двери; вскрикнув, бросилась за ним Нина Антоновна.
Бабка ничком лежала на пыльной траве среди двора, рядом валялся подойник.
Мишка с матерью подняли её, внесли в дом и положили на диван.
– Тётя Уля! Тётя Уля! – стала теребить её мать.
– Пошла доить корову. Вдруг слышу ведро зазвенело. Глядь – она лежит, – прерывисто объяснял дед Ероха. – Уля, Уля! Очнись! – Дед потряс жену за плечи. – Ульяшка! Не смей умирать!
Вдруг старушка открыла глаза. Взгляд её, сначала пустой, становился всё более осмысленным и удивлённым:
– Баба Уля! Что с тобой? – спросила мать.
– Со мной? Не знаю.
– Как не знаешь? Ты упала, лежала во дворе без памяти, – сказал дед.
– Не помню.
– Ну ты пошла доить корову.
– Да, помню. А потом ничего не помню.
– А сейчас как? Болит что? Может скорую вызвать?
– Ничего не болит. Вроде слабость какая-то… А так… Ничего вроде.
– Да как же? И когда падала – не помнишь?
– Ничего не помню…
– Ну и напугала же ты меня, Ульяшка! Руки, ноги от страха трясутся!
– Может всё же скорую вызвать? – спросила Нина Антоновна.
– Каку таку скорую? Отдышусь, полежу чуток, пойду доить. Рябинка-то у меня не доена ещё.
– Лежи, баба Уля! Подою я сейчас твою Рябинку.
– Да ты, Нинка, хлебушка-то не забудь ей дать, она ведь без хлебушка никого не подпустит. Погоди… В фартуке у меня был… Выпал наверно.
– Да знаю я, знаю, баба Уля! Я вот со стола возьму горбушку. Лежи спокойно.
– Вот она, Михаил, наша крестьянская жизнь: умирай, а скотину управляй. Только смерть нас от этого может освободить. Правда?
– Правда, дед! Только… Разве это хорошо?
– Не хорошо, не плохо – привычка, уклад. Может вы по-другому будете жить. А я уже не хочу по-другому. Мы ведь с вами по-соседски как с родными живём. Я Нину за дочь принимаю. А это, Михаил, счастье. Человеку нужны не деньги. Человеку нужен человек. Это очень, очень умно сказано.
– Ну деньги, дед, тоже нужны.
– Нужны, нужны… Да только… Вот в колхозе у нас какие были деньги? А радоваться умели больше, чем сейчас. Правда, бабка?
– Правда, Ероха, правда.
– Так я и говорю: хороша твоя мать, сильно хороша! «Брови русы, очи сини…»6 Вот оно мерило, Мишка! Если таким, как она, хорошо, значит и смысл в стране есть. Эх, Мишка ты мой милый! Я к чему тебе всё это говорю!? Страшно мне в последнее время! Чувствую: нехороший человек этот Лёшка! Обманет он её, мамку твою, любимицу мою! А что делать – не знаю. Как быть? Сказать нельзя – она его любит, верит ему.
– А коль не знаешь, дед, молчи! – сказала бабка Уля. – А то наделаешь делов!
– А если правда?
– Что правда?
– Да то, что мне кажется.
– Крестись, коли кажется.
– Ишь ты! Язвить стала, значит отлегло! Эх ты, Ульяшка!
Вернулась мать:
– Как ты, баба Уля? Лучше?
– Да лучше, лучше. Сейчас встану.
– Я молоко на кухне на стул поставила, чтобы Васька не залез.
Глава 7. Призыв
День за днём проходило лето. Уже шесть куполов сенажных башен отражали ослепительное солнце Кулундинской степи. Лёшина бригада монтировала последнюю седьмую. Две башни, уже загруженные сенажом, заранее радовали Афанасия Назаровича неминуемой прибавкой надоев.
– То ли будет через год, когда заработают все башни! – торжествовал он, предчувствуя скорое посрамление голландских фермеров.
Парторг Анатолий Александрович Данилюк пристыженно помалкивал: он действительно оказался врагом прогресса, «вставлявшим палки» в его сверкающие колёса.
Началась уборка. Нина Антоновна уходила на работу в восемь утра и возвращалась в восемь вечера: склад должен был работать пока сновали по полям комбайны, и в тучах жёлтой пыли спешили по грунтовым дорогам к центральному току автомобили с зерном.
А Мишка заканчивал свой забор. Вход в сад теперь был только через ворота. Каждый день подходил к нему Иван Иванович, дёргал железные штакетины, удивлялся, хвалил:
– Намертво приварены! Умеет народ работать, когда захочет! Ну и глаз у тебя, Михаил Николаевич! Ни одного пропуска, кошка не пролезет! Молодец!
