— Что это значит, чародей? Нет, не пророчество, а все вот это. — На Рудольфа было страшно смотреть: дикий взгляд темных глаз, гневно трепещущие крылья носа, мелкая судорога то и дело пробегала по губам, превращая лицо в звериную скалящуюся морду. Чародей поднял руки ладонями перед собой, призывая его успокоиться, и, к удивлению, это сработало. Через пару минут тишины, за которые я успела устроиться в единственном свободном кресле, доплести кончик косы и вдоволь наглядеться на носки своих сапог, тяжелое дыхание Рудольфа утихло, сам он, растерев лицо и на некоторое время спрятав его в ладонях, если не успокоился окончательно, то хотя бы просто взял себя в руки, усмирив бушующие эмоции.
— Отвечая на ваш вопрос, Ваше Величество, — чародей был предельно серьезен и официален, отставив в сторону привычную дружескую манеру общения, — Мария — пророчица. Причем очень сильная для человеческой девочки. Чтобы вывести ее душу из Грани и вернуть в тело, потребовались такие силы, какие я тратил в свое время на вашу супругу, да упокоится ее душа...
— Да мне плевать, кто или что она такое! — Король рыкнул на чародея, глянув поверх сплетенных перед лицом пальцев. — Эва отправляется на войну через неполные пять часов, а мы получаем пророчество, которое предвещает «угасание белого пламени в ее руке»! Она отправляется на верную смерть, это даже мне ясно!
— При всем уважении, — холоду в голосе чародея позавидовали бы горные вершины, — мы все умрем, рано или поздно. Но сказано ясно, что это может случится только тогда, когда «меч покинет хозяина», рискну предположить, что речь о мече защитника веры, вернее, теперь защитницы, что сейчас принадлежит принцессе.
— А остальное? Тьма с гор, это же явно про этого выкормыша Аримана!
— Но он все еще не пришел за ней, не так ли? — чародей флегматично пожал плечами и достал кисет, планируя набить трубку.
— Фарраль, видит Светозарная, я считаю тебя своим другом, но если ты сейчас... — начал снова заводиться Рудольф, и я поняла, что надо вмешаться. Даже если чародей с высоты своей мудрости проигнорирует все угрозы короля, то все же не стоит допускать разлада между ними тогда, когда я собираюсь покинуть столицу.
— Отец, позволь, я скажу.
Рудольф перевел на меня взгляд, помолчав несколько мгновений, а потом кивнул.
Я встала, прошлась по кабинету от стены до стены, подбирая слова и заодно давая королю время остыть. Наконец, остановилась и подняла взгляд на сидящего за столом монарха.
— Что я усвоила обо всех пророчествах — так это то, что они не всегда сбываются. Подожди! — я подняла руки перед собой, останавливая уже собравшего высказаться на этот счет Рудольфа. — Да, я явилась в «смутные времена» и принесла «пламя белое», но меч при мне, мой женишок где-то далеко, ничья «кровь благородная» еще не пролилась, да и огонь, вот он, — продемонстрировав знак на правой руке, я вздохнула, резко качнув головой.
— Я буду творить свою судьбу. Пусть пророчество будет мне предостережением, подсказкой, но не преградой. В конце концов, ты знаешь, что я должна сделать, — глядя в глаза короля, закончила я.
Сомкнув веки, Рудольф откинулся на спинку кресла и сморщился, словно от острейшей зубной боли. Он отлично понял, что я говорила о вещах более глобальных, чем примирение взбунтовавшихся аристократов.
Фарраль молчал, пристально, хоть и одобрительно, глядя на меня и пуская колечки из все-таки раскуренной трубки.
— Твоя судьба и судьба всего королевства в твоих руках, Эвелин, — наконец произнес король и поднял на меня тяжелый взгляд измученного внутренней борьбой человека. Знак на ладони вдруг опалил меня сухим жаром, словно предупреждая, Фарраль вздрогнул, и мы оба обернулись в одну сторону.
— Мария…
«Она же была в Грани!»
Мир будто полетел кувырком. Я бросилась в отчего-то распахнувшиеся двери, стрелой помчалась по коридорам, не бегом, а словно бы длинными прыжками, а в голове была лишь одна мысль, даже не мысль — молитва. Я молилась Светозарной, чтобы успеть. Там Мария и Мира, беззащитные перед чудовищем, что пришло на запах юной пророчицы!
Воздух жег легкие, сбивался комком в горле, я видела, как ко входу в мои покои сбегается стража, и, каким-то чудом, проскочила мимо них и вперед них, чтобы со всей силы, со всем гневом влепить правой рукой по щеке жабомордого, что закрывал спиной стоящую в углу Миру.
И мгновением позже удара, уже смотря в клейменную знаком божества морду твари, что с шипением разворачивалась ко мне и заносила лапу для смертельной оплеухи, я увидела, как из груди вдруг замершего и странно булькнувшего монстра высовываются добрые двадцать сантиметров сияющей стали, а потом исчезают, чтобы появиться уже в его горле.
Мой меч остался в шее хат'тазиша, упавшего на пол, орошая дерево темной, густой кровью и медленно истлевая в пепел, а я увидела Миру, правая ладонь которой выглядела так, словно женщина сунула ее в костер. Рукоять моего меча белела, раскаленная, и я была уверена, что если бы не вонь от твари, лежащей на полу, я бы чувствовала запах жареного мяса.
