Небесный облик ныне забытой Джулии попался на глаза Верецци. Какое-то мгновение он смотрел с изумлением на ее стройную фигуру и был уже готов указать на нее Матильде, когда в печальном образе очарованной женщины он вдруг узнал свою утраченную Джулию.
Невозможно описать чувства Верецци, когда Джулия подняла голову и он увидел лицо, на которое он не так давно с восторгом взирал, узрел образ той души, которой он клялся в вечной верности.
Смертельное оцепенение охватило его, как было прежде, и чары, которые привязывали его к Матильде, рассеялись.
Все видения счастья, которые только что веселой чередой проносились в его очарованном воображении, поблекли, и вместо них среди роз преходящей чувственности показались раскаяние, ужас и отчаяние.
Он все еще стоял в оцепенении, но гондола Джулии, неразличимая на расстоянии, лишь была насмешкой над его воспаленным взглядом.
Некоторое время оба молчали: гондола быстро шла вперед, но, погруженные в мысли, Матильда и Верецци не замечали ее скорости.
Они прибыли к площади Святого Марка, и голос гондольера прервал их молчание.
Они вздрогнули. Верецци, впервые очнувшись от ужаса, увидел, что все, что он видит, — настоящее и что клятвы верности, которые он так часто и горячо давал Джулии, нарушены.
Невероятный ужас охватил его — ледяное оцепенение отчаяния сковало все его чувства, и его взгляд застыл, устремленный в пустоту.
— Немедленно возвращаемся! — нетерпеливо ответила Матильда на вопрос гондольера.
Тот удивленно повиновался ей, и они вернулись.
Просторный канал заполонили гондолы. Веселье и великолепие царили повсюду, чарующая гармония наполняла все вокруг, но, не слыша музыки, не замечая великолепия, Матильда сидела, блуждая в лабиринте мыслей.
Бешеная жажда мщения бушевала в ее груда, и в душе своей она решилась на страшное дело.
Час был поздний, луна достигла зенита и изливала свет на неподвижные волны Адриатики, когда гондола остановилась перед особняком Матильды.
К их возвращению был готов великолепный ужин. Матильда молча вошла в дом, и Верецци молча последовал за ней.
Без единого слова Матильда села за стол, и Верецци апатично упал в кресло рядом с ней.
Некоторое время они не говорили ни слова.
— Ты плохо выглядишь, — запинаясь, сказал наконец Верецци. — Что тревожит тебя?
— Тревожит? — ответила Матильда. — Почему ты думаешь, что меня что-то тревожит?
Жестокий приступ страха охватил Верецци. Он прижал руку к пылающему лбу — муки его разума были слишком нестерпимы, чтобы их скрыть, образ Джулии, такой, какой он в последний раз видел ее, вставал в его воображении и, не в силах вынести груз постоянных ужасных мыслей, он лишился чувств. Еле слышно вскрикнув: «Джулия!», он подался вперед и упал головой на стол.
— Очнись! Очнись, жалкий, лживый Верецци! Очнись! — кричала взбешенная Матильда в черном ужасе.
Верецци поднялся и удивленно уставился на лицо Матильды, которое, искаженное яростью, пылало отчаянием и жаждой мести.
— Понятно, — мрачно сказала Матильда, — что он меня не любит.
Душу Верецци разрывали чувства — его брачные клятвы, его верность, отданная Матильде, — все это невыразимо терзало его.
И все же она обладала большой властью над его душой, и ее хмурое лицо все еще ужасало его, и несчастный Верецци затрепетал от тона ее голоса, когда в безумии отчаянной любви она потребовала покинуть ее навеки.
— Что же, — добавила она, ступай, открой убежище Матильды ее врагам. Выдай меня инквизиции, чтобы союз с той, которую ты презираешь, больше не связывал тебя.
Измученная исступлением, Матильда умолкла. Страсти ее души читались в пламени ее глаз. Тысячи противоречивых чувств раздирали грудь Верецци. Он едва понимал, что делает, но, поддавшись минутному порыву, он с глубоким стоном упал к ногам Матильды.
Наконец с его губ сорвались слова:
— Я твой навек, и всегда буду твоим.
Какое-то время Матильда стояла неподвижно. Наконец она посмотрела на Верецци, посмотрела сверху вниз на его прекрасную юношескую стать, на его одухотворенное лицо, и любовь с десятикратной силой нахлынула в ее смягчившуюся душу. Она подняла его и в забытьи внезапного нежного восторга прижала к груди и в сбивчивых горячих словах заверила свое право на его любовь.
Ее грудь содрогалась от яростных чувств, она припала своими горящими губами к его устам. Яростный, чувственный экстаз полыхал в ее груди.
Верецци охватила та же страсть. В мгновенном забытьи рассеялись, как облачко, все клятвы верности, данные другой женщине, забвение охватило его чувства, и он забыл о Джулии — она стала лишь неверным видением, встававшим в его воображении, скорее, как некое идеальное существо иного мира, перед которым он мог бы преклоняться там, чем как очаровательная живая женщина, которой он клялся в вечной верности.
Охваченная неописуемым восторгом вновь обретенного блаженства, Матильда высвободилась из его объятий, схватила его за руку и с пылающим лицом прижала ее к губам.
— Значит, ты мой? Мой навсегда? — страстно спрашивала она.
