— За что я погребена заживо? — воскликнула несчастная Мегалена. — Не лучше ли в одно мгновение погасить ту искру жизни, что еще теплится в моей груди? Отец, где ты?! Твое непогребенное тело, может быть, растерзано на части яростью горного водопада! Не предчувствовал ты такой беды! Не предчувствовал ты, что наше последнее путешествие приведет тебя к безвременной смерти, а меня — к позору и ничтожеству, которые закончатся лишь вместе с моим злосчастным существованием! Некому здесь утешить меня, некому пожалеть!
С такими словами, охваченная чувствами, она опустилась на ложе с залитым слезами лицом.
Пока истерзанная горестными воспоминаниями сирота еще стояла на коленях, вошла Агнес и, даже не заметив ее страданий, велела ей готовиться к пиру, на который соберутся все бандиты. В молчании, одна, среди мрачных низких сводов, она следовала за своей проводницей, от чьего сурового и угрожающего взгляда вся она сжималась в ужасе, пока они не достигли того помещения в пещере, где все ждали ее появления, чтобы начать пир. Когда она вошла, Кавиньи, главарь, усадил ее по правую руку от себя и угождал ей настолько, насколько его упрямый нрав позволял ему угождать женщине: она принимала его учтивость с напускной благосклонностью; но ее взгляд часто обращался к молодому Вольфштайну, который привлек ее внимание прошлым вечером. Его лицо, невзирая на тень скорби, которой отметила его жестокая рука страданий, было привлекательным и красивым — не той красотой, которую все видят, а внутренней, открытой без сопротивления каждому, кто обладает проницательностью. Он был высок ростом и обладал величественной статью, и в его выразительном взгляде вспыхивало пламя, которого она не могла понять, но оно проникало в самую душу одинокой Мегалены. Вольфштайн смотрел на Кавиньи с негодованием и завистью; и хотя почти и не осознавал смертоносного стремления своей души, решился на ужасное деяние. Кавиньи был в восторге от красоты Мегалены и в душе поклялся, что пойдет на все, чтобы завладеть таким прелестным предметом. Похотливое предвкушение благодарных ласк бурлило во всех его жилах, когда он смотрел на нее, глаза его вспыхивали торжеством беззаконной любви, однако он решил отложить час своего счастья до тех пор, пока не сможет насладиться более свободно, не сдерживая себя, со своей обожаемой. Однако она смотрела на главаря с плохо скрываемым отвращением; его мрачное лицо, надменная суровость и презрительная ухмылка, обычно не покидавшая его лица, отталкивала ее, а не вызывала ответной приязни, в которой надменный главарь нимало не сомневался. Все же он сознавал холодность, но приписывал ее девственной скромности или новому ее положению, так что оказывал ей всяческое внимание; так же не упустил он случая пообещать ей всяческие блага, которые могли бы заставить ее смотреть на него с почтением. Однако, прячась за искусным притворством, прекрасная Мегалена жгуче желала свободы, ибо свобода прекрасна, прекраснее всех удовольствий жизни, а без нее жизнь пуста.
Кавиньи всеми способами пытался склонить ее к своим желаниям; но Мегалена, глядя на него с отвращением, отвечала с надменностью, которую не могла скрыть и которую его гордый дух вряд ли стерпел бы. Кавиньи не мог скрыть своей досады, когда отвращение к нему Мегалены, усиленное ее сопротивлением, уже перестало быть секретом.
— Мегалена, — сказал он наконец, — красавица, ты будешь моей. Завтра мы обвенчаемся, если ты считаешь, что одних уз любви недостаточно, чтобы соединить нас.
— Никакие узы не смогут привязать меня к тебе! — воскликнула Мегалена. — Даже если я буду стоять на краю могилы, я лучше добровольно брошусь в пропасть, если единственным выбором будет союз с тобой!
Гнев закипел в груди Кавиньи. Буря чувств в его душе была слишком сильной, чтобы сказать хоть слово. Он спешно приказал Агнес увести Мегалену в темницу. Та подчинилась, и обе они покинули зал.
Душу Вольфштайна раздирали противоречивые чувства. На лице его, однако, было лишь одно выражение — мрачной и хорошо продуманной мести. Он не сводил с Кавиньи сурового взгляда. Он решил немедленно сделать то, что замыслил. Встав со своего места, он сказал, что хочет на минуту покинуть пещеру.
Кавиньи только что наполнил свой кубок — Вольфштайн, проходя мимо, ловко подсыпал щепотку белого порошка в вино главаря.
Когда Вольфштайн вернулся, Кавиньи еще не выпил свой смертельный напиток. Поднявшись, он громко провозгласил:
— Эй, всем наполнить кубки!
Все повиновались и расселись в ожидании тоста.
— Выпьем, — вскричал он, — за здоровье невесты вашего предводителя и за их совместное счастье!
Довольная улыбка осветила лицо главаря — тот, кого он считал опасным соперником, таким образом публично откажется от всех претензий на Мегалену, и это будет весьма приятно.
— Здоровья и счастья вожаку и его невесте! — эхом раздалось со всех сторон стола.
