Откуда ты и кто ты, мерзкий образ,
Что смеет заступать мне путь, являя
Уродливый свой лик?
Шло время, и в новой своей обители Мегалена и Вольфштайн жили, не боясь ударов мстительного рока.
Вольфштайн позволил пройти некоторому времени, прежде чем заговорить с Мегаленой о предмете, который более всего беспокоил его сердце, — о ней самой. Как-то вечером, охваченный страстью, которая по их обоюдному влечению стала неодолимой, он бросился к ее ногам и признавшись в безудержной любви, потребовал в ответ такой же. Какая-то искра добродетели еще горела в груди несчастной девушки, и она попыталась не поддаться соблазну, но Вольфштайн, схватив ее за руку, сказал:
— Неужели моя обожаемая Мегалена стала жертвой предрассудка? Неужели она верит, что Тот, Кто сотворил нас, наделил нас страстями, которые никогда не должны быть утолены? Неужели она полагает, что Природа создала нас ради того, чтобы мы мучили друг друга?
— Ах! Вольфштайн, — нежно сказала Мегалена, — встань! Ты прекрасно знаешь, что цепь, связавшая меня с тобой, неразрушима, ты знаешь, что я должна быть твоей, так к чему же эта мольба?
— Это мольба к твоему собственному сердцу, Мегалена, ибо если мое воображение не столь красноречиво, чтобы убедить твою нерешительную душу, то я не пожелал бы владеть шкатулкой с драгоценным камнем, которым я недостоин обладать.
Мегалена невольно испугалась силы его страсти, она ощутила, насколько она в его власти, и обратила взор на его лицо, чтобы понять смысл его слов. Его глаза сияли от льющей через край открытой любви.
— Да! — вскричала Мегалена. — Да, прочь, предрассудки! Вновь благоразумие воцаряется на своем троне и убеждает меня, что принадлежать Вольфштайну — не преступление. О Вольфштайн! Если на миг Мегалена поддалась слабости своей природы, то поверь — она знает, как исцелиться, как явиться вновь в истинности своего характера. Прежде чем я узнала тебя, пустота в душе моей, бесцветное безразличие к тому, что ныне влечет меня, свидетельствовали о твоем незримом царстве. Мое сердце жаждало чего-то, что оно ныне обрело. Я не стыжусь, Вольфштайн, откровенно сказать, что это — ты. Будь моим, и пусть наша любовь окончится только с нашей жизнью!
— Она никогда, никогда не кончится! — восторженно воскликнул Вольфштайн.
— Никогда! Что может разорвать узы, скованные сродством чувств, закаленные единством душ, которое будет длиться до тех пор, пока не распадутся составляющие их частицы разума? О! Это не закончится никогда, ибо когда в муках предсмертной агонии природы разорвется сама ткань этого бренного мира, когда рассыплется сама земля и лик небес свернется перед нашими глазами как свиток — и тогда мы найдем друг друга и в вечном, незримом, пусть нематериальном единении будем мы существовать в вечности.
Однако любовь, с которой Вольфштайн взирал на Мегалену, какой бы ни была сила его чувств, кипучих и неудержимых поначалу, была не той природы, которая длится вечно. Она была похожа на пламя метеора в ночи, который вспыхивает на мгновение во тьме и исчезает. Но все же в тот момент он ее любил — по крайней мере он горячо обожал ее личность и внешность, и это, вне зависимости от разума, было любовью.
