— О боже! Мегалена, дражайшая, обожаемая Мегалена! — страстно вскричал Вольфштайн. — Остановись! Я люблю тебя, я обречен вечно любить тебя: хотя бы снизойди до того, чтобы выслушать меня.
— И что хорошего из этого выйдет? — мрачно спросила Мегалена.
Вольфштайн бросился к ней. Он упал к ее ногам и воскликнул:
— Если хотя бы на мгновение моя душа когда-нибудь отвращалась от тебя, если она уклонялась от той привязанности, в которой я тебе поклялся, то пусть красная карающая длань Господа на месте повергнет меня в глубочайшие бездны ада! О Мегалена! Неужели я заклал себя на алтаре твоих совершенств в жертву необоснованной ревности? Неужели я вознесся к вершинам счастья, чтобы больнее ощутить падение, причиной коего ты являешься? О Мегалена! Если в твоей груди осталась хотя бы искра былой любви, то поверь тому, кто клянется тебе, что будет твоим, пока не исчезнут сами частицы той души, что предана одной тебе!
Он замолк. Мегалена в мрачном молчании слушала его возбужденную речь. Она смерила его суровым и твердым взглядом — он лежал у ее ног, лицом вниз и стонал.
— Какое доказательство, — нетерпеливо воскликнула Мегалена, — какое доказательство предъявит мне обманщик Вольфштайн, чтобы убедить меня в том, что его любовь по-прежнему принадлежит мне?
— Ищи доказательства в моем сердце, — ответил Вольфштайн, — которое до сих пор кровоточит от тех шипов, которые ты, жестокая, вонзила в него. Ищи его во всех моих поступках, и тогда Мегалена убедится, что Вольфштайн принадлежит ей навеки — телом и душой!
— И все же я еще не верю тебе! — сказала Мегалена. — Ибо надменная Олимпия делла Анцаска вряд ли упала бы на руки мужчины, который не предан ей полностью.
Пока еще чары Мегалены не рассеялись и ее власть над Вольфштайном была чрезвычайно сильной и полной.
— Я все еще не верю тебе, — продолжала она, и коварная улыбка расцвела на ее лице. — Я требую какого-нибудь доказательства, которое окончательно убедит меня, что я любима. Дай мне такое доказательство, и Мегалена снова будет принадлежать Вольфштайну.
— О! — печально воскликнул Вольфштайн. — Какое же еще я могу предъявить доказательство, кроме моей клятвы, что никогда ни телом, ни душой не нарушал я той присяги, что принес тебе?
— Смерть Олимпии! — мрачно ответила Мегалена.
— Что ты хочешь сказать? — ошеломленно спросил Вольфштайн.
— Я хочу сказать, — продолжала Мегалена, словно то, что она собиралась изречь, было результатом серьезного обдумывания, — что если ты хочешь снова обладать моей любовью, то до завтрашнего утра Олимпия должна умереть!
— Убить ни в чем не повинную Олимпию?
— Да!
Воцарилось молчание. Разум Вольфштайна, терзаемый тысячами противоречивых чувств, не знал, на что решиться. Он посмотрел на Мегалену — его восторженное воображение наделило ее десятикратным очарованием. И он решил, что хочет увидеть в этих лучезарных глазах, ныне мрачно устремленных в землю, любовь к себе.
— Больше ничто не убедит Мегалену в том, что Вольфштайн навеки принадлежит ей?
— Ничто.
— Тогда решено, — сказал Вольфштайн. — Решено. И все же, — пробормотал он, — за это предумышленное убийство я подвергнусь немыслимым мучениям, я буду корчиться, извиваться в духовной агонии вечно... Ах! Я не могу. Нет! — он продолжал: — Мегалена, я снова твой. Я принесу нашей любви жертву, которую ты требуешь. Дай мне кинжал, который уничтожит ту, чей вид тебе ненавистен! Обожаемая, дай мне кинжал, и я верну его тебе обагренным кровью Олимпии, ибо я погружу его в ее сердце.
— Значит, ты снова мой! Ты снова мой кумир, Вольфштайн, и я хочу любить тебя! — воскликнула Мегалена, заключая его в объятия.
Узрев, что ее сердце снова смягчилось, Вольфштайн попытался уговорить ее избавить его от пугающего доказательства его горячих чувств, но она вырвалась из его рук и воскликнула:
— Ах! Подлый обманщик, ты медлишь?
— О нет, не медлю, дражайшая Мегалена, — дай мне кинжал, и я уйду.
— Тогда следуй за мной, — ответила Мегалена. Он последовал за ней в столовую. — Сейчас идти бесполезно, только час ночи. Все в палаццо Анцаска лягут спать около двух, так что пока давай обсудим, что нам делать.
Обольстительные уговоры Мегалены, искусный выбор темы разговора настолько обаяли Вольфштайна, что, когда настал час, его жестокая душа жаждала крови невинной Олимпии.
— Что же! — вскричал он, выпивая полный кубок вина. — Час настал. Теперь я покину тебя и исторгну душу Олимпии из ее ненавистного тела.
