Его ярость дошла почти до безумия, когда, надев маску и скрыв под плащом кинжал, данный Мегаленой, он быстро двинулся по улицам в сторону палаццо делла Анцаска. Он так жаждал пролить кровь Олимпии, что не бежал, а летел по молчаливым улицам Генуи. В колоннадах роскошного палаццо делла Анцаска эхом отдавались его быстрые шаги. Он остановился у высоких дверей — они были не заперты. Он незаметно вошел и, прячась за колоннами, направился туда, куда ему указала Мегалена, и затаился. Вскоре он заметил небесную фигуру очаровательной Олимпии, приближавшейся через зал. Неслышной поступью он последовал за ней, не испытывая ни малейших угрызений совести за то деяние, которое готов был осуществить. Он следовал за ней до ее покоев, где и спрятался, пока Олимпия не заснет. Он ждал этою часа с кровожадным и безжалостным терпением, пока ее глубокое дыхание не убедило его в том, что она крепко спит. Тогда он вышел из укрытия и подошел к постели, в которой лежала Олимпия. Ее светлые локоны, свободные от стягивавшей их ленты, рассыпались по ее лицу, ангельски прекрасному, которое даже во сне словно бы пылало от отказа Вольфштайна. Прерывистое дыхание приподнимало ее прекрасную грудь, и слезы, выбиваясь из-под век, текли по ее атласным щекам. Вольфштайн молча взирал на нее.
«Жестокая, бесчеловечная Мегалена! — восклицал он в душе. — Неужели только эта жертва утешит тебя?»
Снова он подавил укоры упрямой совести, снова неутолимый и необоримый пыл его любви к Мегалене толкнул его в бездну самой ужасной ярости. Он поднял кинжал и, отбросив покров с ее алебастровой груди, замер на мгновение, чтобы решить, куда вернее всего будет нанести удар. Снова печальная улыбка мягко озарила ее прелестное лицо: казалось, она улыбается навстречу ударам судьбы, но ее душа тем не менее тянулась к мерзавцу, который хотел отнять у нее жизнь. Обезумев от вида столь прекрасной невинности, даже отчаявшийся, Вольфштайн, забыв об опасности, которую он мог этим навлечь на себя, отбросил кинжал в сторону. Этот звук пробудил Олимпию, и она с удивлением уставилась на него, но тревога сменилась восторгом, когда она увидела перед собой своего кумира.
— Ты снился мне, — сказала Олимпия, едва ли понимая, что это не сон, следуя первому порыву своей души. — Мне снилось, что ты хочешь убить меня. Это ведь не так, Вольфштайн, не так! Ты ведь не убьешь ту, что обожает тебя?
— Убить Олимпию! О боже! Нет! Призываю небеса в свидетели — я никогда бы не смог так поступить!
— И, надеюсь, не поступишь, дорогой Вольфштайн. Но гони прочь такие мысли и помни, что Олимпия живет только ради тебя, и то мгновение, когда ты отнимешь у нее свою любовь, станет печатью на ее смертном приговоре.
Эти клятвы, наряду с мрачными и смертельными обетами вернуться к Мегалене как убийца Олимпии, пронеслись в голове у Вольфштайна. Он не мог сейчас совершить это деяние, его душа стала ареной чудовищной агонии.
— Ты желаешь быть моим? — воскликнула в восторге Олимпия, когда в душе ее блеснул луч надежды.
— Никогда! Я не могу, — простонал взволнованный Вольфштайн. — Я навеки нерасторжимо связан с другой.
Обезумев от этого смертельного удара, нанесенного ее мечтам о счастье, которого обманутая Олимпия так горячо ожидала, она резко вскочила с постели. Только легкая летящая ночная сорочка облекала ее формы. Ее алебастровую грудь обрамляли светлые локоны волос, свободно стекавших на плечи. Она бросилась к ногам Вольфштайна. Внезапно, словно пораженная какой-то мыслью, она вскочила и на миг замерла.
Свет лампы, стоявшей в комнате, упал на кинжал Вольфштайна. Олимпия жадно бросилась к нему, и, прежде чем Вольфштайн успел понять ее намерение, она всадила его себе в грудь. Она упала, утопая в крови: ни стона, ни вздоха не слетело с ее уст. Улыбка, которой не смогли стереть даже смертные муки, светилась на ее искаженном лице, озаряя его черты небесно-прекрасным, хотя и пугающим, выражением.
— Напрасно пыталась я победить жгучие страсти моей души, но теперь я одолела их, — таковы были ее последние слова. Она произнесла их с твердостью и, упав на спину, скончалась в мучениях, которыми, судя по красноречивому выражению ее прекрасного лица, она гордилась.
