В чертоге смерти стояла пугающая тишина. Нельзя описать страдания Вольфштайна: некоторое время он не мог ни двигаться, ни говорить. Бледный свет лампы освещал лицо Олимпии, с которого навек сбежали краски жизни. Внезапно, наперекор всему, чувства Вольфштайна отвратились от Мегалены: он не мог думать о ней иначе как о демоне, который стал причиной смерти Олимпии, подтолкнувшим его к деянию, от которого его природа бежала как от вечной смерти. Дикий приступ страшной тревоги охватил его: он упал на колени возле трупа Олимпии, он целовал ее, омывая слезами, и осыпал себя проклятиями. Ее черты, пусть и искаженные мукой жестокой смерти, сохраняли ту прелесть, которая никогда не сможет исчезнуть. Ее прекрасная грудь, в которой еще торчал кинжал, сжимаемый ее рукой, была бледна от потери крови, и полные любви глаза были ныне закрыты вечным сном могилы. Не в силах долее смотреть на этот ужас, Вольфштайн вскочил и, забыв обо всем, кроме того ужасающего происшествия, коему он был свидетелем, бросился прочь из палаццо делла Анцаска, невольно возвращаясь домой по своим следам.
В ту ночь Мегалена ни разу не сомкнула глаз. Ее неистовые страсти настолько истерзали ее душу, что в ней воцарилось мертвенное спокойное ожидания. Всю ночь она не ложилась, но сидела в кровожадном терпении, проклиная медлительно тянущиеся часы и ожидая вестей о смерти соперницы. Утро окрасило серым восточный небосвод, когда в столовую, где по-прежнему сидела Мегалена, торопливо вошел Вольфштайн, безумно воскликнув:
— Все кончено!
Мегалена стала умолять его успокоиться и собраться с мыслями, чтобы поведать ей о событиях ночи.
— Во-первых, — сказал он в притворном ужасе, — полиция всполошилась!
Душу Мегалены оледенил ужас. Она побледнела и, задыхаясь, стала расспрашивать о последствиях его попытки.
— О боже! — воскликнул Вольфштайн. — Все удалось слишком хорошо! Бедная Олимпия утопает в собственной крови!
— О, радость! Радость! — безумно воскликнула Мегалена, переполненная ликованием мести, победившим на миг все прочие чувства.
— Но, Мегалена, — продолжал Вольфштайн, — она пала не от моей руки. Нет, она улыбалась мне во сне и, когда она проснулась и увидела, что я глух к ее мольбам, схватила мой кинжал и вонзила его себе в грудь.
— А ты хотел ей помешать? — спросила Мегалена.
— О! Царь небесный, ты же знаешь мое сердце — я бы все отдал, чтобы Олимпия была жива!
Мегалена ничего не сказала, лишь улыбка удовлетворенной злобы озарило ее лицо ужасным пламенем.
— Мы должны тотчас покинуть Геную, — сказал Вольфштайн. — Имя на маске, которую я потерял в палаццо делла Анцаска, развеет все сомнения в том, что я — убийца Олимпии. Но мне безразлична смерть, и, если ты желаешь, мы останемся в Генуе.
— О нет, нет! — вскричала Мегалена. — Вольфштайн, я не могу выразить словами, как я люблю тебя, а Генуя — это смерть. Давай же отыщем какой-нибудь укромный уголок, где мы сможем на время скрыться. Но, Вольфштайн, ты видишь, что я люблю тебя? Разве нужно другое доказательство, кроме того, что я пожелала смерти другой женщины ради тебя? Только ради того, чтобы ты полностью и навсегда был моим, жаждала я смерти Олимпии.
Вольфштайн не отвечал — чувства его были совсем иными, и они откровенно читались на его лице, и Мегалена пожалела, что ее кипучие страсти привели ее к такому полному отказу от добродетелей. Они разошлись, чтобы уладить свои дела перед отъездом, с которым в силу чрезвычайных обстоятельств нельзя было медлить. Они взяли с собой всего двух слуг и, собрав свои деньги, вскоре были далеко от погони и от Генуи.
Да! Это демон незримый, что направляет деянья мои.
Хваткой железной стиснуты чувства, и слух
Адские вопли терзают: «Покоя не знать тебе боле!»
Как приятны сцены, дорогие нам воспоминаниями о тех мыслях, которые мы лелеем в обществе тех, кого мы любим! Как приятно меланхолично бродить среди них снова, возможно, через много лет: лет, изменивших ход нашего существования, изменивших даже друга, того дорогого друга, ради которого лишь остался в памяти этот пейзаж, ради которого льются слезы при виде каждой изменчивой черты той декорации, которая притягивает взгляд того, кто не видел этих красот с тех самых пор, когда наслаждался ими в обществе дорогого ему существа!
Час был темный, осенний. Пронзительно свистел ветер, и небеса были затянуты ровной пеленой хмурых облаков. Ничего не было слышно, кроме печальных криков ночной птицы, которая, паря на вечернем ветру, нарушала окружающую тишину, мешая погрузиться в исступленный восторг. Эти крики мешались со вздохами ветра, которые проносились тягучим переменчивым напевом среди нагих ветвей.
