В большом зале сидели трое или четверо мужчин, по чьим характерным лицам было понятно, что промышляют они разбоем. Один из них, имевший властный вид, что-то шепнул остальным и, выйдя вперед, обратился к путникам с неожиданной и чрезвычайной вежливостью. Элоиза не могла разобраться в мыслях, которые вызвал у нее образ этого человека. Ей показалось, что она видела его прежде, что ей знаком его глубокий голос, что его взгляд, сверкавший суровостью, смешанной с удивлением, находил какое-то отражение в ней самой. Незнакомец, сидевший перед Элоизой, был огромного роста, но удивительно хорошо сложен. Он был чрезвычайно красив, но смугл, от него исходило ощущение сверхчеловеческого очарования. Не у каждого вызвал бы восхищение такой тип красоты, но никто не мог бы в душе не признать его таинственного и прежде неведомого обаяния. Он ласково осведомился, не повредил ли дамам ночной воздух, и убедил их разделить ужин с четырьмя мужчинами; казалось, в нем ослабла суровость, которая явно была обычной для него, и благодаря невероятному блеску ума и остроумию в сочетании с талантом собеседника, которыми обладают немногие, мадам де Сент-Ирвин забыла, что умирает; и ее дочь, с восхищением прислушивавшаяся к каждому слову незнакомца, забыла о том, что вот-вот потеряет мать.
В обществе незнакомца они почти забыли о времени, но наконец в разговоре возникла пауза.
— Мадемуазель умеет петь? — спросил странник.
— Умею, — ответила Элоиза, — и с удовольствием спою вам.
Она закончила. Трепетные нотки ее необычного нежного голоса затихли в спокойной пустоте, но зачарованные слушатели продолжали внимать им — их воображение продлило нежный напев; грубоватые спутники незнакомца сидели молча, оцепенев, и их предводитель не сводил восторженных глаз, полных смятения и таинственности, со скромного личика Элоизы. Казалось, его взгляд говорит: «Мы еще встретимся», и при этой мысли ее душа содрогнулась от чувства невнятного и высокого благоговения.
Наконец все разошлись спать, поскольку час был поздний. Элоиза пошла в постель, приготовленную для нее. Ее разум, взбудораженный чувствами, напрасно пытался найти их причину, не мог сосредоточиться ни на чем. Воображение ее было пылким, и под его волшебной властью она ощутила, что ее здравомыслие и благоразумие скованы непреодолимой цепью. Образ этого привлекательного, но пугающего незнакомца не выходил у нее из головы. Она опустилась на колени, чтобы возблагодарить Творца за Его милости; но даже и тогда ее разум, изменив цели, к которой он должен был устремляться, возвращался к незнакомцу. Она не ощущала какого-то особенного уважения к нему — скорее, опасалась его, и когда она попыталась упорядочить теснившиеся в голове мысли, на глаза ее набежали слезы, и она в тихом ужасе оглядела свою комнату глазами человека, который среди ночи разговаривает о предмете одновременно пугающем и интересном: но бедняжка Элоиза не была философом, а объяснить подобные чувства не способны даже мудрейшие из них. Ее тревожила сила чувств, бушевавших в ее груди, и она попыталась взять себя в руки и уснуть. Но даже во сне ее преследовал этот незнакомец. Ей снилось, что она встретила его на цветущей равнине, и чувства, волновавшие ее грудь, невольно толкали ее к нему, но прежде чем она простерла к нему руки, смерч мерцающего пламени и страшный раскат грома разверзли землю у ее ног. Прекрасное видение исчезло, и вместо цветущей равнины перед ней простерлась неровная пустошь, и ее однообразие нарушали только разбросанные тут и там низкие голые валуны. От таких снов, оставивших в ее душе болезненное предчувствие будущего, Элоиза проснулась совершенно разбитой.
