С этими словами он в отчаянии бросился прочь, вскочил на стоявшую у ворот лошадь и умчался. Фитц-Юстас понимал, что он не может оставаться здесь дольше, так что на лице его не было удивления. Он вздохнул.
— Ах, я понимаю, — сказала Элоиза в страшном возбуждении, — это я причина этих несчастий. Немпер искал меня, благородный Монфор меня не выдал, а теперь он вынужден бежать и, возможно, погибнет. Ах! Боюсь, что каждый мой друг обречен! Фитц-Юстас! — сказала она с такой нежностью, что он почти невольно схватил ее руку и прижал к груди в приливе немого, но выразительного восторга любви. — Фитц-Юстас! Вы ведь не покинете точно так же бедную одинокую Элоизу?
— Не надо так говорить, любовь моя. Как, как можешь ты бояться, любовь моя, если твой Фитц-Юстас жив? Скажи, обожаемая Элоиза, ты готова стать моей супругой, чтобы не разлучаться никогда? Скажи, ты согласна немедленно венчаться со мной?
— Разве ты не знаешь, — дрожащим тихим голосом сказала Элоиза, — что я принадлежала другому?
— О! — перебил ее охваченный страстью Фитц-Юстас. — Не считай меня рабом такого вульгарного и недалекого предубеждения. Неужели мерзкая порочность и неблагодарность Немпера может замарать безупречную чистоту души моей Элоизы? Нет-нет! Она никогда не будет запятнана слабостью плоти, в которой она заключена. Она превыше всего на земле, именно это я и обожаю, Элоиза. Скажи, разве душа твоя принадлежала Немперу?
— О нет, никогда! — пылко вскричала Элоиза. — Немперу принадлежал лишь мой страх.
— Тогда почему ты говоришь, что принадлежала ему? — укорил ее Фитц-Юстас. — Ты никогда не могла принадлежать ему, ибо была предназначена мне, с того самого мгновения, когда частицы той души, которую я боготворю, были соединены Творцом, Коему я поклоняюсь.
— Поверь мне, дорогой мой Фитц-Юстас, я люблю тебя превыше всего! И зачем мне мир, если я не могу радоваться ему вместе с тобой!
Элоиза, хотя что-то удерживало ее от того, чтобы сказать это вслух, ощущала, что восторженные и радостные слова Фитц-Юстаса — правда: ее душа, восприимчивая к самым высоким добродетелям, хотя и жестоко израненная во время ее развития, трепетала от счастья, прежде неведомого, когда она нашла другую душу, способную понять ее и проникнуть в истину ее чувств, и она действительно ждала этого, как и Фитц-Юстас; и он, взирая на высоту души, оживлявшей плоть Элоизы и соединившуюся с его собственной душой ради него, ощущал радость, которой не ожидал испытать никогда, хотя его представление о счастье было ярким и пламенным. Его темные прекрасные глаза сияли; все его нервы, пульс выдавали пробуждение сознания того, что она, та, к которой стремилась его душа с тех пор, как он осознал себя, стоит перед ним.
Прошло немного времени, и Элоиза родила сына Немпера. Фитц-Юстас любил его как родной отец, и, когда порой ему по необходимости приходилось покидать покои любимой Элоизы, его радостью было смотреть на ребенка и находить в его невинном личике черты его матери, столь им любимой.
Время шло легко для Элоизы и Фитц-Юстаса: они были счастливы вместе, не искали и не желали иных радостей. Соединенные законом Бога и объединенные единством чувств, они полагали, что каждый следующий месяц пройдет, как и предыдущий, в полном удовлетворении всех их невинных душевных радостей. И пока так текло время в восхитительной череде наслаждений, наступила осень.
Поздним вечером Элоиза и Фитц-Юстас пошли к их любимой беседке. Фитц-Юстас был необычно уныл, и его мысли о будущем были отмечены меланхолией. Тщетно пыталась Элоиза его утешить — состояние его мыслей было слишком очевидно. Она повела его в беседку. Они вошли. Взошла осенняя луна, ее тускло мерцающий диск, сейчас едва видимый, был окутан мутным ореолом: как дух чистейшего эфира, бегущий от бесцеремонного взгляда человека, она пряталась за свинцовым облаком. Ветер тихо и печально шептал в ветвях высоких деревьев. Только песнь соловья, улетавшая вдаль вместе с затихающими вздохами ветра, нарушала торжественность картины. Есть ли на свете тот, чье сердце не испытывает никакого восторга, никаких чувств от перемены пейзажа? Есть ли тот, кто может слушать пение вечернего зефира и не понимать душой той небесной печали, которую оно пробуждает? Ибо если так, его жизнь не стоит ничего, о его смерти не стоит сожалеть. Амбиции, корысть, десять тысяч мелких, подлых страстей выжгли в нем этот нежный, но неопределимый орган чувств, способный ощущать чистое удовольствие, от которого душа, чья впечатлительность не разрушена требованиями эгоистичных стремлений, восторженно трепещет и жаждет единения с другой, чьи чувства звучат в унисон с его собственными, чтобы испытать почти нестерпимое счастье.
