Хотя жизнь Монфора была безнравственной и вольной, она не была следствием врожденной склонности к порокам, — это было следствием несдержанного воображения, не слишком облагороженного. Но все добрые свойства его души заставили его пожалеть покинутую Элоизу. Его сердце, обычно восприимчивое к тонким чувствам, было тронуто, и он по-настоящему и искренне — да, он был распутником, но не из принципа — верил собственным словам.
— Спасибо вам, благородный человек, — с чувством сказала Элоиза, — я от души благодарна вам. — Знакомство со светом еще не окончательно заставило Элоизу относиться с недоверием к мотивам его представителей. — Я принимаю ваше предложение, и надеюсь лишь, что моя уступчивость не заставит вас считать меня не тем, что я есть.
— Никогда я не смогу считать тебя никем иным, как страдающим ангелом, — с чувством ответил Монфор.
Элоиза вспыхнула, понимая, что пылкая речь Монфора не просто комплимент.
— Но могу ли я спросить моего благородного покровителя, как, где и когда я буду освобождена?
— Оставь это мне, — ответил Монфор. — Будь готова завтра к десяти вечера. Внизу будет ждать карета.
Вскоре вошел Немпер, и их беседа прервалась, и вечер тянулся медленно и скучно.
Быстро летели часы, приближалось мгновение, когда Элоизе снова предстояло испытать милосердие мира. Настала ночь, и Элоиза села в карету, потом туда впрыгнул Монфор. Некоторое время она не могла прийти в себя от возбуждения. Наконец Монфору удалось успокоить ее.
— Дорогая моя мадмуазель, — сказал он, — зачем вы без нужды так будоражите себя? Я клянусь ценить вашу честь выше моей собственной жизни, и мой спутник...
— Какой спутник? — тревожно перебила его Элоиза.
— Мой друг, — ответил он. — Он живет вместе со мной. Он ирландец, очень добропорядочный, он настолько ненавидит всякое gaiete de coeur[10] что вам нечего опасаться. В общем, это такой влюбленный пастушок, который даже не знает предмета своей любви. Он бродит по окрестностям, пишет стихи и, в общем, слишком сентиментален, чтобы тревожиться на его счет. Уверяю вас, — добавил он более серьезно, — хотя я и не слишком романтичен, у меня есть чувство чести и человеколюбия, которые велят мне уважать ваши горести как собственные.
— Да-да, я верю вам, добрый человек, и я не думаю, чтобы у вас мог быть беспринципный друг.
Она не успела договорить, как карета остановилась, и Монфор, выскочив наружу, подал Элоизе руку и повел ее в дом. Он был опрятно обставлен в английском духе.
— Фитц-Юстас, — сказал Монфор своему другу, — позволь представить тебе мадам Элоизу де... — Элоиза вспыхнула, как и Фитц-Юстас.
— Идемте, — сказал Фитц-Юстас, борясь с застенчивостью, — ужин готов, а леди наверняка устала.
Фитц-Юстас был хорошо сложен, но во всей его фигуре была некая томность. Его темные выразительные глаза, встретившись с глазами Элоизы, сверкнули необычайно ярко, несомненно, из-за пробудившегося в нем любопытства. За ужином он почти не разговаривал и предоставил своему более общительному другу беседовать с Элоизой, которая ожила, избавившись от ненавистного преследователя. Да, снова Элоиза радовалась жизни — сладостный дух общения не умер в ее сердце, дух, который озаряет даже рабство, смягчая его ужасы, и не гаснет даже в темнице.
Наконец настал час отдыха наступило утро.
Дом стоял в красивой долине. Зефир приносил на своих крыльях благоухание роз и жасмина с цветущего склона, поднимавшегося перед ним, и тенистая прелесть окружающей местности делала его местом, наиболее пригодным для радостного уединения. Элоиза гуляла вместе с Монфором и его другом, и ее душа была столь уживчивой, что вскоре Фитц-Юстас стал ей близок так, будто они были знакомы всю жизнь.
Время летело, и каждый день сменял другой, казалось, только для того, чтобы разнообразить прелести их очаровательного убежища. Элоиза пела летними вечерами, а Фитц-Юстас, обладавший утонченным музыкальным вкусом, аккомпанировал ей на гобое.
Постепенно ей стало интереснее общество Фитц-Юстаса, которому она прежде предпочитала Монфора. Он незаметно завладел сердцем Элоизы, причем она сама этого не осознавала. Она невольно почти искала его общества, и, когда, как часто бывало, Монфор уезжал в Женеву, ее чувства приходили в неописуемое волнение в присутствии его друга. Она сидела в немом восторге, слушая звуки его гобоя, плывущие в вечерней тишине. Она не боялась будущего, но в мечтах сладостного восторга думала, что оно будет таким же, как настоящее, — счастливым, не вспоминая, что не встреться ей в жизни тот, кто был причиной этого счастья, его бы не было.
