Фитц-Юстас безумно, страстно влюбился в Элоизу: всей силой своей незапятнанной души он желал счастья предмету своего обожания. Он не желал разбираться в причинах своего горя, ему было достаточно, что рядом с ним та, которая способна его понять, посочувствовать — такое должно испытывать любое дитя природы, не испорченное изысками и роскошью, — всякий, чья душа выше других, должен понимать эту приязнь, это презрение к эгоизму. В глубине души он предназначил Элоизу для себя. Он решил умереть — он хотел жить с ней и за мгновение счастья с ней заплатил бы веками безнадежных мук. Он любил ее страстно и невероятно нежно; разлучившись с ней на мгновение, он уже вздыхал с нетерпеливостью любви, ожидая ее возвращения, но он боялся открыться, чтобы вдруг не развеялась, возможно, безосновательная греза восторженного и пылкого счастья, — тогда Фитц-Юстас и вправду умер бы.
Но Фитц-Юстас ошибался: Элоиза любила его со всей нежностью невинности, она безоговорочно доверяла ему, и, хотя он не знал о любви, которую она к нему питала, он отвечал ей со всей восторженной силой и безудержной пылкостью своего высокого ума. И все же Фитц-Юстас считал, что она его не любит. Ах, почему же он так думал?
Как-то раз Монфор поздно вечером уехал в Женеву, и Фитц-Юстас с Элоизой пошли на то место, которое Элоиза избрала для их постоянных вечерних прогулок из-за его невероятной красоты. Ветер вздыхал в ветвях высоких ясеней и дубов высоко у них над головой. Под деревьями были проложены дорожки, имитирующие лесные тропинки. Они шли, пока не дошли до беседки, которую велел построить Монфор. Она стояла на участке земли, со всех сторон окруженном водой, но связанном с берегом мостом из нетесаных досок, являвшемся продолжением дорожки.
Туда и пришли, занятые своими мыслями, Элоиза и Фитц-Юстас. Перед ними в безоблачном небе величаво плыла луна, отражаясь в прозрачной воде, чуть колышущейся под ласковым дыханием ветерка. Но они вошли в беседку, не замечая красоты природы и очарования пейзажа.
Элоиза порывисто прижала руку ко лбу.
— Что случилось, моя дорогая Элоиза? — спросил Фитц-Юстас, чья нежность вырвалась наружу.
— О, ничего, просто минутная слабость. Скоро все пройдет, давайте сядем.
Они вошли в беседку.
—Это всего лишь сонливость, — с деланной веселостью сказала Элоиза. — Скоро пройдет. Я долго засиделась вчера вечером, видимо, из-за этого.
— Тогда прилягте на эту кушетку, — сказал Фитц-Юстас, протягивая руку за подушкой, чтобы сделать ложе поуютнее, — а я сыграю несколько ирландских мелодий, которые тебе так нравятся.
Элоиза прилегла на кушетку, и Фитц-Юстас, усевшись на пол, начал играть. От печальной жалобы его напевов Элоиза растрогалась, она вздохнула и утерла глаза платком. Наконец она погрузилась в глубокий сон, но Фитц-Юстас продолжал играть, не замечая, что она уснула. Она что-то сказала, но так тихо, что он понял, что она спит.
Он подошел к ней. Она спала, на ее губах играла нежная ангельская улыбка, озаряя ее лицо неземной красотой. Внезапно ее сновидения сменились другими, и, хотя улыбка осталась на ее губах, она стала печальной, и слезы пробились из-под сомкнутых век. Она вздохнула.
Ах! С каким пылким восторгом Фитц-Юстас склонился над ней! Он не смел ни заговорить, ни шевельнуться, но, прижав к губам выбившийся из ее прически локон, молча ждал.
— Да, да... я думаю... возможно, — пробормотала она наконец, но так сбивчиво, что слова были едва понятны.
Фитц-Юстас слушал с восторженным вниманием.
— Я думала... мне кажется... он любит меня, — еле различимо прошептала спящая Элоиза. — Может, если он не любит меня, то позволит мне любить его... Фитц-Юстас!
Внезапно ее сновидения снова сменились другими, и она в ужасе проснулась с криком:
— Фитц-Юстас!
Любовь есть небо —
Небо есть любовь.
Незачем говорить об их чувствах — они любили друг друга, и этого довольно для тех, кто чувствует так же, как Элоиза и Фитц-Юстас.
Как-то ночью Монфор вернулся из Женевы куда позже обычного. Элоиза и Фитц-Юстас сидели и ждали его возвращения, и Элоиза была уже готова пожелать Фитц-Юстасу доброй ночи, когда их встревожил стук в дверь. И тут же внутрь ворвался Монфор, торопливой и неверной походкой, в окровавленной одежде, с искаженным смертельно бледным лицом.
Оба невольно вскрикнули:
— Что... что случилось?
— О, ничего, ничего! — торопливо ответил Монфор полным мучительного отчаяния голосом. Его дикий вид противоречил его уверениям.
Фитц-Юстас спросил его, куда он ранен, но, убедившись, что тот цел, бросился к Элоизе.
— О, оставь меня! — воскликнула она. — Я уверена, что с ним плохо! Скажите мне, дорогой Монфор, что случилось, сжальтесь, скажите мне!
— Немпер убит! — ответил Монфор с тяжелым отчаянием в голосе. Замолчав на секунду, добавил: — Полиция идет по моему следу. Прощай, Элоиза! Прощай, Фитц-Юстас! Я должен вас покинуть — вы сами знаете, с какой неохотой я это делаю. Ищите меня в Лондоне. Прощайте еще раз!
