но я представил себе недовольство Хирона, когда тот обнаружит, что я погрузил в глубокую
депрессию весь музыкальный класс.
Я подтянул струну D на полтона – трюк, которым я обычно пользовался на концертах, чтобы
удержать своих фанатов от взрыва восхищения (и я имею в виду взрыв в буквальном смысле –
некоторые из тех концертов в Филморе в 1960-х… ну, я избавлю вас от ужасных подробностей).
Я брякнул намеренно фальшивый аккорд. Как по мне, звучал он ужасно, однако обитатели
лагеря приободрились. Они сели, вытерли слезы и стали зачарованно смотреть, как я играю
простейшую секвенцию на трех нотах.
— Да, парень. – Остин поднес свою скрипку к подбородку и начал импровизировать. Его
наканифоленный смычок танцевал по струнам. Он и я закрыли глаза, и на мгновение мы стали
больше, чем семья. Мы стали частью музыки, общаясь на уровне, доступном только богам и
музыкантам.
Вудроу рассеял очарование.
— Это восхитительно, – всхлипнул сатир. – Вы двое должны обучать класс. О чем я думал?
Пожалуйста, не сдирай с меня кожу!
— Мой дорогой сатир, – отозвался я, – я бы никогда…
Внезапно мои пальцы свело судорогой. От неожиданности я уронил гитару. Инструмент упал на
каменные ступени амфитеатра с треском и звоном.
Остин опустил смычок.
— Ты в порядке?
— Я… да, конечно.
Но я был не в порядке. На несколько мгновений я испытал блаженство моего прежде легкого
таланта.
И все же, определенно, мои новые пальцы смертного не подходили для этого. Мышцы рук
болели. В тех местах, где подушечки пальцев соприкасались с грифом, остались красные полосы.
Я подверг себя чрезмерному напряжению.
Мои легкие как будто ссохлись от недостатка кислорода, хотя я и не пел.
— Я… устал, – сказал я, пребывая в смятении.
— Ну да, – кивнула Валентина. – То, как ты играл, было нереально!
— Это нормально, Аполлон, – сказал Остин. – Ты восстановишься. Когда полубоги используют
свои силы, особенно впервые, они быстро устают.
— Но я не…
Я не смог закончить предложение. Я не был полубогом. Богом – тоже. Я даже не был самим
собой. Как я смогу играть музыку снова, зная, что я – испорченный инструмент? Любая нота не
принесет мне ничего, кроме боли и истощения. Моя струна B никогда не зазвучит в унисон.
Страдание, должно быть, отразилось на моем лице.
Дэмиен Уайт сжал кулаки.
— Не беспокойся, Аполлон. Это не твоя вина. Я покажу этой глупой гитаре!
Я не пытался остановить его, когда он двинулся вниз по ступеням. Часть меня находила
извращенное удовольствие в том, как он топтал гитару до тех пор, пока от нее не осталась куча
щепок и проволоки.
Кьяра вышла из себя.
— Idiota! Теперь я никогда не дождусь своей очереди!
Вудроу вздрогнул.
— Ну, м-м… всем спасибо! Молодцы!
Стрельба из лука была даже большим издевательством.
Если я когда-нибудь снова стану богом (нет, не «если»; «когда», «когда»), я прежде всего сотру
память всем, кто был свидетелем моего позора на том занятии. Я попал в яблочко. Один раз.
Результат всех остальных моих выстрелов был плачевным. Две стрелы прошли мимо черного
кольца с дистанции всего-то в сотню метров.
Я бросил свой лук и заплакал от стыда.
Кайла была инструктором нашего класса, но от ее терпеливости и доброжелательности мне стало
только хуже. Она подобрала мой лук и протянула его мне.
— Аполлон, – сказала она, – эти выстрелы были фантастическими. Немного практики, и ....
— Я бог стрельбы из лука! – взвыл я. – Я не тренируюсь!
Рядом со мной хихикнули дочери Ники.
У них были невыносимо подходящие имена Холли и Лорел Виктор. Они напоминали мне
безумно красивых, жутко спортивных африканских нимф, с которыми Афина тусовалась у
Тритонийского озера.
— Эй, экс-бог, – сказала Холли, натягивая тетиву. – Практика – единственный путь к
совершенству.
Она выбила семь очков на красном кольце, но совершенно не выглядела обескураженной.
— Для тебя – возможно, – сказал я. – Ты смертная!
Ее сестра Лорел фыркнула.
— Как и ты теперь. Смирись с этим. Победители не жалуются.
Она выпустила стрелу, которая воткнулась рядом со стрелой ее сестры, однако внутри красного
кольца.
— Вот почему я лучше, чем Холли. Она все время жалуется.
— Ну да, конечно, – прорычала Холли. – Единственное, на что я жалуюсь – какая ты мазила.
— О, вот как? – парировала Лорел. – Давай. Прямо сейчас. Лучшие два из трех выстрелов.
Проигравший моет туалеты в течение месяца.
— Ты первая!
Вот так просто они забыли про меня. Они определенно были бы отличными тритонийскими
нимфами.
Кайла взяла меня за руку и отвела в сторону от мишеней.
— Честное слово, эти двое. Мы сделали их старостами домика Ники, поэтому они соперничают
друг с другом. Если бы мы этого не сделали, они бы уже захватили весь лагерь и провозгласили
диктатуру.
Я подумал, что она пыталась подбодрить меня, но это не утешало.
Я уставился на свои пальцы, покрытые мозолями от тетивы и болевшие после игры на гитаре.
Невозможно.
Мучительно.
— Я не могу заниматься этим, Кайла, – пробормотал я. – Я слишком стар, чтобы снова быть
шестнадцатилетним!
Кайла взяла мою руку в свою. Ее лицо под зеленой копной волос имело имбирный оттенок с
медным отливом, золотистые веснушки поблескивали на лице и руках. Она мне очень напомнила
