Он еще задержался возле входного клапана, глядя вслед уходящему Хану. Даже походка у его брата была похожа на его собственную. Иртан! Сколько всего странного случилось с нами за последние недели! Теперь оказывается, что у меня есть брат, и он — предводитель кортов. Я вижу волю твою, твою руку во всем. Дотронувшись кулаком до лба и слегка поклонившись низко висящему над краем степей солнечному диску, Кирх развернулся и шагнул в сторону своего стола, заваленного кипой бумаг. Эту работу за него никто не сделает, а Тьярду нужна помощь.
Солнце медленно ползло по горизонту, близилось время полудня, а очередь из просителей никак не уменьшалась. В спине ломило, крылья отяжелели и оттягивали плечи, но при этом Тьярд чувствовал себя как-то странно легко и непривычно мягко. В голове было пусто и спокойно, будто в пыльном котле, сердце гулко и мерно билось в груди, гоняя кровь по жилам. Он ничего не боялся больше, словно весь страх, который было отмерено ему богами испытать за всю его жизнь, Тьярд пережил вчера ночью.
Болело отбитое лицо и гематома на груди, ныли ребра, которые безжалостно крушил кулак его отца. Хотя нет, не отца. Его бил не Ингвар, а безумие, злая воля дикости, рок народа вельдов, словно последний оплот сопротивления, не желающего становиться прошлым. Вот только все уже изменилось, и обернуть время вспять было невозможно, как бы мир ни сопротивлялся, как бы ни хотел этого. И теперь Тьярд был точно уверен: у него все получится и на Совете. Бог был с ним, он чувствовал это вчера так остро и ярко, как сейчас — боль и нытье ран и ушибов, а это означало, что все получится.
Что-то переменилось в Тьярде. В самом начале сражения с отцом он был переполнен гневом и яростью, он мечтал победить, стремился как можно скорее закончить этот поединок. Но потом что-то изменилось. Тьярд понял, что отцом движет не его воля, а что-то темное и страшное, воспоминание о былом безумии, о временах мрака и ночи. А еще он понял, что это — уже побеждено, и оно лишь клацает зубами и скалится от злости, не желая угомониться в своей могиле. И как только к нему пришло это осознание, в груди развернулось солнце. Словно сильные и верные руки укрыли его в своих объятиях, и в них было так спокойно, так тепло, что даже боль от ударов тяжеленного кулака Ингвара стала чужой, не его, ненастоящей. А потом Тьярд, повинуясь чьей-то чистой и сильной воле, приказал своему отцу остановиться. И рука Ингвара замерла.
До сих пор вспоминая все это, Тьярд ощущал теплое одобрение и гранитную правильность своего поступка. Что-то невидимое поддерживало его под плечи, надежнее крыльев, надежнее всего на свете, и ему оставалось лишь безмолвно благодарить за это. Он знал, что Боги не оставят его, они и не оставили. И впредь не покинут, нужно лишь верить всем собой.
Он устало повел плечами, глядя на очередного вельда, неловко топчущегося у входа в шатер. Все они говорили ему примерно одно и то же: дескать, шатер их сгорел, а вместе с ним и имущество, пропало оружие, им нужна еда и кров, и желательно еще, чтобы Сын Неба сам пошел и разбудил их макто, а то им не на чем лететь в священный поход. Всех их Тьярд отсылал к старшим наездникам, которым еще ночью роздал указания по организации нового палаточного лагеря, раздаче еды и оружия. Вот только им, судя по всему, не хватало слова уполномоченных Тьярдом, и они все выстраивались в очередь к нему в шатер. И все требовали, только и делали, что требовали, ни один из них ничего дельного сам не предложил.
Тьярд устало отхлебнул холодного чая и кивнул просителю, рассеяно наблюдая, как он кланяется ему и заходит в шатер, согнувшись едва ли не до пола. Царевич подозревал, что на самом деле вельды всего лишь хотят посмотреть на него самого и его крылья, убедиться, что он и вправду Сын Неба, что он действительно замещает своего отца. Упрямые вельды не желали верить в это со слов других, им хотелось все увидеть собственными глазами. И с одной стороны это было даже хорошо: таким образом Тьярд завоевывал себе их уважение, но с другой всех их хотелось удавить, а сам он должен был быть свежим и спокойным, когда придет время Совета Старейшин.
Просителем оказался уже начавший седеть наездник с лицом, что дубленая кожа, и пронзительными голубыми глазами. Одежда его была вся в прорехах, а руки — в порезах и ожогах. Впрочем, так выглядели практически все вельды, которых он наблюдал со вчерашнего вечера. Вельд принялся бубнить слова приветствия, а Тьярд только сухо кивнул, пропуская все это мимо ушей.
— Сын Неба, мой шатер сгорел, а вместе с ним пропало и мое оружие… — заговорил наездник, и Тьярд вновь устало кивнул, переставая слушать. Этому нужно было то же самое, что и всем остальным, — то, что он им уже дал, только они хотело это снова, уже из его рук.