Каждый удар крыльев приближал ее к дому и — к Тиене. От одной мысли о царице Нуэргос внутри все мягко и тепло сжималось, и Эрис прикрывала глаза, чувствуя невероятную усталость. Совсем скоро будут эти руки, надежные и теплые, в которые можно упасть и хотя бы на один миг просто выдохнуть и побыть слабой, нужной и любимой. Эти глаза, в которых преломляется солнечный свет, самые лучистые и горячие в мире, несущие на кончиках длинных пушистых ресниц весну. И ее запах, такой домашний, такой родной! Так пахло детство Эрис: с запутанными зарослями мышиного горошка, в котором гудят шмели и путаются ноги, когда, задыхаясь, бежишь по теплому полю; со свежим и чуть терпким вкусом душистой земляники, которую срываешь полными горстями, а на руках остаются маленькие липкие пятнышки сока; со звенящим от птичьего гомона лесом, пронзенным острыми копьями солнечных лучей, задумчиво шумящем ей свои сказки. Тиена была домом, была покоем, была невероятной, бездонной, неисчерпаемой любовью, к которой Эрис тянулась всем своим существом. И осталось совсем немного, еще какие-то несколько дней, и они, наконец, встретятся.
Злишься ли ты на меня до сих пор за тот удар? Или давно забыла о нем? Ждешь ли ты меня, ненаглядная? Глаза Эрис пытливо всматривались вперед сквозь метель, а в груди тепло стучало сердце, и порой ей казалось, что прямо над ним, едва слышно, но все же ощутимо, стучит второе. И она изо всех сил тянулась к этому второму сердцу, стремясь обнять его всей собой, обогреть, стремясь передать Тиене всю свою нежность и любовь, какая у нее только была. У нас с тобой осталось совсем мало времени, моя нареченная. И я хочу каждую секунду запомнить так, словно дороже ее ничего на свете и не было.
Белая степь под ними тянулась и тянулась без конца, и Эрис все больше проникалась ее бесконечным спокойствием, позволяя ему забрать себя без остатка. В этом спокойствии была великая сила, дремлющая вместе с укрытой одеялом до весны землей, сила молчаливая, огромная и безграничная, и рядом с ней Эрис чувствовала себя крохотной песчинкой на тянущемся в горизонт песчаном береге, который лижет и лижет с шипением накатывающее море. Возможно, она и была лишь этой крохотной песчинкой, возможно, чем-то большим, а может и вовсе ничем. Белый мир, миллиарды кружащих вокруг белых мух снега, навевали то ли дремоту, то ли грезы, то ли странную пустоту в голове, сквозь которую приходили еще более странные мысли-образы, и Эрис задумчиво прислушивалась к ним, пытаясь найти ответы.
Так они и летели день за днем, на юго-восток, туда, где за бескрайними степями высилась одинокая скала, протыкающая насквозь облака, а на ней ждала грозная жестокая царица с холодными глазами и остро отточенным мечом, чтобы вершить суд над ними. Как странно, подумалось Эрис, что те, кто жизнь свою кладут, чтобы принести свет другим людям, всегда умирают рано, в невыносимых мучениях. Как страшно, что толпа рвет их на куски, считая, что несет справедливость, что поступает правильно, а в тайне лишь упивается зрелищем чужой смерти. И как смешно, что, просыпаясь на следующее утро, вчерашние палачи освещают свою дорогу светочем, что был добыт их вчерашними жертвами, считая, что так и должно было быть с самого начала.
Постепенно тишина взяла к себе Эрис, обняв ее, будто мани. Мысли ушли прочь и затихли, лишние и чужие в этом краю белого снега и бесконечных ветров. Днем она лишь молча смотрела, открыв глаза так широко, как только могла, смотрела сквозь время, пытаясь увидеть Тиену где-то там за белой пеленой, смеющуюся любимую Тиену, подбрасывающую на руках их дочь, пытаясь разглядеть становище Сол, укрытое толстым одеялом снега, дымки очагов, тянущиеся над седловиной, тонкие цепочки следов Дочерей, достаточно храбрых и безрассудных, чтобы убегать в окрестные леса на поиски медвежьих клыков. Ее глаза искали и искали мир, в котором не было войны, тихий мир ее детства, золотую грезу ее будущего. И не находили ничего. Словно Аленна вычистила мир до самого основания, укрыв белым покрывалом и хорошее, и плохое. Для того, чтобы началось что-то новое?
Тишина приходила и ночью, когда Эрис укрывалась своими огненными крыльями, тихонько лежа под сводами снежного дома и глядя, как танцуют отсветы пламени на подтаявших белых стенах. И грезы медленно накрывали ее с головой, и в них тоже была пустота, только черная, а не белая, и через нее летели золотые мухи, кружась и играя вокруг нее, через нее тянула к ней руки ее Тиена, и Эрис чувствовала ее рядом, так близко, так обнаженно, так целиком.